Книга Аничкина иколе, страница 94 – Евгения Якушина

— Потому, что он убил Тарануху.

— Вы знаете, кто убил Алексея Алексеевича?! – от волнения Юлия Павловна аж задохнулась. – Господи! Кто же это был?

Руднев не ответил, а в свою очередь спросил:

— Юлия Павловна, когда я с лестницы сверзился, и вы тревогу забили, думаю, сбежались все… Все, кроме одного человека. Так?

Директриса нахмурилась, вспоминая.

— Вы ошибаетесь, Дмитрий Николаевич, – возразила она. – Вовсе и не все прибежали… Впрочем… Постепенно-то, действительно, все подтянулись… Да… Я всех видела! – она вдруг запнулась и побледнела. – Не может быть! – прошептала Опросина. – Этого не может быть!

— Кто?.. Кто отсутствовал?

— Сергей Григорьевич, – упавшим голосом ответила директриса. – Но это невозможно! Он мрачный, но абсолютно безобидный человек! Калека! Вы ошибаетесь в отношении него! Зачем бы ему было убивать Алексея Алексеевича?! Да ещё так ужасно! И на вас зачем ему нападать?!

— В его причине напасть на меня я до конца не уверен, возможно несколько вариантов. А вот в отношении Таранухи всё просто. Аршинин, на свою беду, безумно влюблён в Грачевскую. Он слышал тот самый разговор, про который вы мне рассказали. Помните, вы вроде как заметили кого-то под окном. Это был Аршинин, у него там любимое место для прогулок. Услышав, как Алексей Алексеевич оскорбил Владиану Степановну, Сергей Григорьевич решил, что обидчик обожествляемой им возлюбленной заслуживает самой суровой кары и расправился с ним. Из-за того, что он калека, да ещё и горбун, он был вынужден сперва оглушить свою жертву и ударил Тарануху своим костылём, как и меня вчера. А язык он Алексею Алексеевичу приколол в наказание за грязные слова. Могу добавить в оправдание Аршинина, что, возможно, на убийство он решился не совсем сам, его подначивали.

— Это слишком ужасно! – воскликнула Опросина. – Я не желаю в это верить! У вас есть доказательства?! Нельзя же бросаться подобными обвинениями просто от того, что вам пришла в голову безумная идея!

— У меня нет доказательств, – признался Руднев. – Но уверен, скоро они у меня будут. Вернее, у меня будет признание Аршинина.

— Откуда в вас такая уверенность?!

Руднев помрачнел.

— Я, кажется, разгадал, что произошло в вашей школе, Юлия Павловна. И если я прав, у меня найдутся аргументы, которые заставят Сергея Григорьевича покаяться. Пока же прошу вас держать всё в тайне. Цена вашего молчания – жизнь Стефки.

Сетуя на потерянное им время и надеясь, что хотя бы Терентьев не потратил его столь же бездарно, Руднев поспешил в «Европу», рассчитывая на встречу с надворным советником или на весточку от него. Путь его, однако, был не прямой, а с заездом в больницу.

На этот раз Дмитрию Николаевичу позволили увидеть Белецкого, и, хотя тот был чуть живой и в сознание до сих пор не пришёл, у Руднева в малой степени, но отлегло от сердца.

Анатолия Витальевича Руднев в гостинице не застал, но портье передал Дмитрию Николаевичу записку, в которой значился ничего не говорящий для него адрес, по которому Терентьева можно было найти.

По адресу этому оказалась редакция бульварной газетёнки – жалкое помещение из трёх комнат в доходном доме, пропахшее мышами, дрянным пивом и кислой капустой. Все три комнаты были доверху завалены пыльными папками и стопками пожелтевших газет. Среди этих бумажных залежей суетился какой-то маленький круглый старичок в бесформенных брюках и заношенном пиджаке, из-под которого неряшливо торчали посеревшие манжеты и воротничок жёваной рубашки. Завершал несуразный образ перекошенный и заляпанный сальными пятнами галстук невообразимого бирюзового цвета. Старичок этот визгливым голосом выговаривал что-то долговязой рябой девице, дымящей зловонной папиросой и одетой на манер суфражисток. Девица остервенело колотила по клавишам печатной машинки и время от времени огрызалась в таких выражениях, что и сапожник бы подивился.