Книга В пекле немецкого логова, страница 40 – Александр Тамоников

— Правильно, — улыбнулся в темноте Шубин и добавил: — Теперь забирай лошадь и поезжай ночевать в переулок к Агнешке, но прежде скажи все-таки — с чего ты взял, что Ковальский никуда из дома на ночь глядя не выйдет?

— Да с того, что я его видел в ночной рубашке и в колпаке. Промелькнул, понимаешь, в таком виде в окне, — заявил Зубов и рассмеялся, покачав в недоумении головой: — Надо же, мужик, а в женском белье спать ложится… Давай-ка я тебя подвезу до места, а сам дальше поеду, — предложил он.

Глеб не возражал. В темное время суток улицы города освещались только тем светом, что просачивался из окон домов. И хотя скрип телеги был отчетливо слышен в тишине, саму телегу и ее седоков можно было разглядеть в вечерних сумерках только тогда, когда она проезжала непосредственно мимо окон. Таких скрипучих и старых телег и запряженных в них таких же старых лошадей по городу сновало не так уж и мало. И к скрипу и цокоту копыт город давно уже привык. Жители Кельце знали, что если они слышат скрип колес и неторопливый перестук копыт лошади у себя под окнами, то это значит, что сельские жители приехали в большой город в надежде найти в нем хоть какую-то работу или просто купить еду или, может быть, какую-нибудь одежду или обувь. В деревнях у крестьян все выгребли полицаи и немецкие военные коменданты, которые отнимали все, что могло пойти на прокорм их армии и лошадей, да и вообще все, что могло показаться им ценным. Поэтому горожанам, которые и сами в своем большинстве сидели полуголодными и полураздетыми, было все равно, кто проезжает мимо их окон.

— Надо бы смазать телегу, — заметил Шубин. — А то у меня от ее скрипа просто зубы ломит.

— Ага, — согласился Зубов. — Где бы только масла для этого раздобыть? Разве что к немцам обратиться и у них попросить. Я тут пока сидел и за подъездом наблюдал, пару раз видел, как по улице на мотоциклах проезжали патрульные автоматчики. У них, что ли, попросить? Как думаешь, дадут?

— Тебе бы все шутки шутить, — неодобрительно заметил Шубин. — А я серьезно говорю. Такая телега своим скрипом только ненужное внимание к себе привлекает. Эх, надо было еще в Опатуве ее колеса в порядок привести. Упустили мы как-то из виду этот скрип.

Едва они подъехали к дому и поравнялись с подъездом, в котором жил Ковальский, как двери подъезда широко распахнулись и оттуда сначала вышел немецкий офицер в черном кожаном плаще и в такой же фуражке и два солдата, между которыми шел молодой немецкий офицер в расстегнутой серой шинели и руками, связанными за спиной.

— Вот ведь черт, — тихо чертыхнулся Зубов и остановил лошадь по молчаливой команде офицера в черном. — Это же тот самый парень, который заходил с девушкой сегодня в подъезд, — только и успел прошептать он Шубину.

К ним подошел офицер (судя по погонам на плаще и нашивкам на воротничке, выглядывавшем из-под верхней одежды, это был унтер-штурмфюрер^[2] СС) и сказал Зубову на ломаном польском языке:

— Вам стоит поехать другим путем. Разверните лошадь.

Зубов покивал и посмотрел на Шубина, сделав вид, что испугался офицера, но не понял, что ему сказали. Глеб, чтобы продолжить спектакль, стал причитать жалобным голосом:

— Пан офицер, это сынок мой. Он у меня глухонемой, не понимает он. Не слышит, что вы ему говорите. Вы позвольте, я сам сяду на место возницы и разверну лошадь.