Книга Танковая диверсия, страница 54 – Александр Тамоников

— Свалил! В лесу! Лови падлу!

В тишину вечернего леса ворвались дикие неистовые звуки погони. Топот ног, треск сучьев, яростная бессильная ругань. Лучи карманных фонарей, еще редкие и неуверенные, заплясали между стволами, выхватывая из мрака причудливые тени. Коган, прижимаясь к земле, пополз прочь от дороги. Глубже. В самую чащу. Они не знают, в какой момент я выскочил из машины, думал Коган. Они толком не знают, где меня искать. Боль в голове пульсировала в такт бешеному сердцебиению, одежда цеплялась за колючки, но он двигался на ощупь, инстинктивно, как раненый зверь. Он вырвался. Он был жив. А в его голове билась мысль о синем листке под старым подоконником и о том, что охота, едва начавшись, уже перешла в новую, смертельно опасную фазу. Теперь он был не только охотником. Он стал и дичью.

Лес поглотил его сразу, едва Борис отполз от разбитой лесной дороги. Ночь на Урале была не просто темной. Воздух, холодный и сырой, обжигал легкие, вырываясь изо рта с паром. Каждый шаг отдавался в разбитой голове глухим раскатистым гулом, будто кто-то бил в натянутую кожу внутри его черепа. Боль была не точкой, а целой вселенной — пульсирующей, разливающейся горячим свинцом от виска к виску, сползающей вниз по шее и сковывающей плечи.

Он шел, вернее, брел, почти не видя. Темные стволы сосен и елей колыхались, наклонялись, будто хотели его задеть. Он обходил их, спотыкаясь о невидимые корни и кочки. Руки, освобожденные от веревок, но все еще онемевшие, цеплялись за шершавую кору, чтобы удержать равновесие. Пальцы ничего не чувствовали, кроме леденящей влаги дерева.

Силы покидали его постепенно. Сначала подкашивались ноги, потом накатывала тошнота — горькая, пустая, от которой сводило желудок и горло. Он останавливался, опирался лбом о холодный ствол и ждал, пока мир перестанет вращаться. Потом снова двигался вперед, глубже, подальше от дороги, от любых признаков людей. Они будут искать. Не могут не искать. Для них он теперь не просто Коган. Он — человек, который знает о вредительстве, о немецком агенте, он живое доказательство их провала. И они знают, сколько он знает. О Федорове. О «почтовом ящике». О письме. Его смерть — это не просто необходимость. Это тайна, которую нужно похоронить так, чтобы даже тень от нее не упала на землю. Он должен исчезнуть. Наверняка именно такой приказ и получили от своего хозяина эти урки. Только они не знают, что он враг, фашистский агент.

Ноги наконец отказались слушаться совершенно. Он рухнул на землю, в мягкую, но холодную подушку из опавшей хвои и мха. Дышать стало чуть легче, но холод тут же начал пробираться сквозь рваную одежду, цепляться к телу ледяными когтями. Спать. Нужно просто на час прикрыть глаза. Но уснуть здесь — значит замерзнуть насмерть. Собрав последние крохи воли, Борис пополз. Руки нащупали недавно сломанную буреломом молодую ель — ковер из густых колючих лап, все еще пахнущих смолой. Он зарылся в них, как зверь в логово. Колючки впивались в кожу, царапали лицо, но еловый лапник был сухим внутри и держал холод снаружи. Тело, измученное, начало бешено дрожать — мелкой неконтролируемой дрожью. Это был хороший знак, он где-то читал. Значит, еще не замерзает.

Ночь тянулась бесконечно. Холодные звезды, пробивающиеся сквозь редкие просеки в черном небе, казались ледяными осколками. Каждое движение, каждый вздох отзывался болью в голове. Сознание то уплывало в забытье, где ему чудились голоса, свет фар, ощущение веревок на запястьях, то возвращалось к ледяной реальности леса и ночи. Он боролся со сном, кусал губы до крови, чтобы резкая боль вернула ясность сознания. «Исчезнуть…» — стучало в висках. Он не имел права просто уснуть.