Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 84 – Лилия Тимолаева

— Требуйте не магии, а старого порядка сделки. Предмет, право, цена, свидетели, мера. Если они заявляют отказ как ярмарочный документ, пусть он пройдёт ярмарочную проверку.

— А если скажут, что это не ярмарочный документ, а гражданский?

— Тогда он не может отменить договор ярмарочного круга.

Я впервые за несколько часов почувствовала, что под ногами появилась доска. Узкая, скользкая, но доска.

— Вы скажете это завтра?

— Если меня спросят как пристава.

— А если не спросят?

— Найдите способ, чтобы спросили.

Он не предложил выйти вперёд. Не сказал, что возьмёт всё на себя. И, как ни странно, именно это удержало меня. Он не делал меня слабее своей помощью.

Ночь перед судом была короче всех предыдущих.

Мы сидели в весовой: я, Ульяна, Остап и Ратмир. Позже пришли Мирон с Настасьей, Савелий, Рада и Ефим. Подлинник договора лежал под печатями. Рядом — копии, торговая книга, старый список мастеров, записи о вычеркнутых местах, половина печати Савватия Кривца, найденная Остапом. На отдельном листе Ратмир выписал порядок ярмарочной сделки из старой книги: право, предмет, цена, открытая мера, свидетели рядов.

— Отказ — это тоже сделка, — сказала Ульяна, ведя пальцем по строке. — Только вместо товара — право. Если право не личное, а круговое, его нельзя отдать одной подписью.

— Совет скажет, что Соломея отказалась от участия, а не от права ярмарки, — возразил Ратмир.

— Тогда пусть объяснят, почему в бумаге написано “от всех прав, связанных с мастерскими рядами и хранительством первого звона”, — ответила я.

— Для этого надо увидеть точный текст.

— Завтра увидим.

Остап, который весь вечер молчал больше обычного, вдруг сказал:

— Если они принесут того писаря, я могу его узнать.

Мы повернулись к нему.

— Какого писаря? — спросила я.

Он поморщился.

— В ночь перед похоронами Всеволода в доме Вороновых были люди. Савватий тогда уже прятался, но приходил человек от Ружинских. Невысокий, с жёлтым шрамом у подбородка. Он выносил бумаги через задний двор. Я видел из переулка.

— Почему вы были у дома? — спросил Ратмир.

Остап не сразу ответил.

— Хотел поговорить с Соломеей. Или с Всеволодом, если слухи о смерти окажутся ложью. Глупость, знаю. Но я тогда ещё думал, что можно вытащить хоть одну правду раньше Совета.

— И не вошли?

— У ворот стояли люди Златы. Один сказал, что если я дорожу семьёй, мне лучше забыть дорогу к дому Вороновых. Потом назвал имя моей дочери и улицу, где она жила.

В весовой стало тихо.

Остап смотрел на свои руки.

— Я ушёл. А наутро услышал, что вдова никого не принимает, документы закрыты, долги подтверждены. Потом пришла бумага о мастерах, ушедших добровольно. Я должен был поднять людей. Вместо этого спрятал список и молчал.

Ульяна не сказала ему ни слова упрёка. Только посмотрела долго, сурово и устало.

— Завтра скажете это на площади, — произнесла она.

— Скажу.

— Не мне. Не ей. Всем.

— Скажу, — повторил Остап.

Мне хотелось положить руку ему на плечо, но я не стала. Его признание было не тем, что можно утешить. Оно должно было быть произнесено при людях, иначе так и останется ещё одной тайной, согревающей только совесть.

Ратмир записал и это.

Когда ближе к рассвету все разошлись по рядам, я осталась на несколько минут у договора. Ульяна вышла проверить свечи. Остап — ворота. В весовой остались мы с Ратмиром.