Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 62 – Лилия Тимолаева

— Лёд там, хозяйка. Не железо.

Я приняла прут, аккуратно вычистила скважину. Руки дрожали от холода, усталости и сотни глаз, впившихся в каждое движение. Но теперь страх стал уже привычным. Он стоял рядом, как старый недобрый сосед, и не мешал работать.

Ключ вошёл.

Не гладко. Сначала на половину, потом глубже. Я повернула его вправо. Замок молчал. Попробовала влево. Внутри хрустнул лёд или металл, и калитка вздрогнула.

— Ещё, — сказал Остап изнутри.

Я повернула сильнее. Ключ резко подался, и замок ответил таким глубоким щелчком, что его услышали все.

Северная калитка открылась с жалобным скрипом, осыпая иней на порог, и за ней сразу стало видно главное: ярмарка была открыта.Она подалась внутрь с жалобным скрипом, с осыпающимся инеем и запахом старого дерева. Но за ней была ярмарка. Три ряда. Свет фонарей. Мастера. Открытая книга на стойке у весовой. Общий знак над лавками.

Девочка с первой свечой первой шагнула через мастеровой ход.

Её мать прошла за ней. Потом старик. Потом лавочник. Потом люди пошли уже быстрее, наклоняясь под низкой притолокой, передавая друг другу предупреждения: “Осторожнее, ступень”, “не цепляй корзиной”, “там снег”. Это было совсем не похоже на парадный вход. Никакой красоты, никакой широкой дороги для саней. Но люди входили на ярмарку не как гости Златы. Они входили туда, где их ждали мастера.

Ульяна стояла у медового ряда, держа свечу. Когда девочка подошла, она поставила перед ней маленький пряник.

— Для первой вошедшей мастерским ходом, — сказала она.

— Я запишу, — машинально произнесла я.

И люди вокруг засмеялись. Уже по-другому. Не над вдовой. Над тем, что запись стала частью ярмарки, как прилавок, свеча или цена.

Ратмир вошёл одним из последних, пропуская людей и не позволяя сборщикам толкаться вперёд. Злата прошла через калитку с таким лицом, словно сама земля оскорбила её своим существованием. Её накидка зацепилась за старую щепу, и служанка поспешно помогла освободить мех. Кто-то в толпе заметил, но вслух не сказал. Этого было достаточно: Злата, привыкшая к широким дверям, вынуждена была войти туда, где ходили те, кого её советник назвал чернорабочими.

На площади началось признание рядов.

Не официальное по красоте, а живое по сути. Ратмир зачитал старый указ. Не весь, только нужную часть: три полных ряда мастеров, открытые имена, меры и взносы до первого звона. Остап вынес книгу. Ульяна назвала медовый ряд и свечной угол. Мирон и Настасья стояли рядом, не пряча, что ткацкий ряд держится двумя руками одного дома, но записан по двум мастерам. Рада показала вывески. Савелий ударил ладонью по общей стойке ремесленного ряда. Ефим поднял скобы, Трифон — колесо, которое за ночь стало символом прохода, а не просто товаром.

Советники пытались придираться.

— Матрёна не медовый мастер.

— В книге стоит плетёный угол при первом ряду до расширения.

— Настасья из дома Мирона.

— Её работа выделена отдельной мерой и товаром.

— Ремесленный ряд смешанный.

— Старое правило требует трёх мастеров, мест и открытого взноса. Запрет на смешанный ряд покажите письменно.

Каждый раз я отвечала не одна. Ульяна добавляла. Остап подтверждал. Ратмир фиксировал. Мастера говорили за себя. Именно это больше всего злило Злату: спор перестал быть между ней и мной. Город видел людей, которым было что терять и что возвращать.