Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 25 – Лилия Тимолаева

— Одна лавка открыта, — произнёс Ратмир. — Три мастера заявлены по именам. Две продажи совершены, одна цена изменена самим мастером и записана. Угроза в адрес хозяйки ярмарки выставлена открыто как свидетельство давления. Признаки восстановления есть.

Шум поднялся сразу. Люди Златы начали переговариваться. Кто-то у ворот сказал, что это ещё не торг. Кто-то возразил, что монеты на прилавке настоящие. Девочка с первой свечой стояла рядом с матерью и смотрела на меня с таким серьёзным лицом, словно стала участницей большого городского дела.

Я могла бы выдохнуть. Но не успела.

Со стороны дороги вошли ещё четверо мужчин. Не те, что насмехались. Эти держались иначе: плотной группой, с одинаковыми ременными повязками на рукавах. У каждого на повязке был знак городской управы. Старший подошёл к Ратмиру, коротко поклонился, потом повернулся ко мне.

— Госпожа Воронова, поступила жалоба. Вы открыли торговлю без уплаты дневного сбора за пользование городским проездом.

— Какого сбора? — спросила я.

Остап выругался сквозь зубы.

— Нового.

— Утверждённого Советом, — добавил мужчина.

Ратмир взял протянутую бумагу и прочёл. По его лицу я поняла: бумага была настоящей. Возможно, свежей. Возможно, приготовленной заранее.

— Сколько? — спросила я.

— Двенадцать серебряных гривен до закрытия дня. В случае неуплаты торговля прекращается, товар изымается до решения управы.

Ульяна медленно сняла руки с прилавка. Аглая прижала к себе пустую сумку. Федот Коробейник побледнел. Толпа оживилась: вот оно, настоящее зрелище. Вдова открыла лавку — и тут же получила счёт, который не могла оплатить.

У меня в кошельке оставалось меньше двух гривен и несколько кун.

Ратмир поднял глаза от бумаги.

— Сбор введён для проездных торговцев. Ярмарочные места не подпадают под него, если торг идёт внутри утверждённых рядов.

— Но ряды закрыты, — возразил старший.

— Сегодня открыт первый ряд.

— Не подтверждённый Советом.

Я поняла, к чему всё идёт. Если спорить по их правилам, они задавят печатями. Если платить — нечем. Если закрыться — завтра никто не придёт. Ульяна потеряет лицо, Аглая пожалеет, Федот убежит, а табличка с угрозой окажется правдой.

Я посмотрела на торговый лист. Потом на старый прилавок. На слова “Честный ряд”, выведенные углём поверх смытого оскорбления.

— Двенадцать гривен — это цена за весь день? — спросила я.

Старший моргнул. Он ожидал отказа, спора, жалобы, но не делового вопроса.

— Да.

— А день ещё не закончился.

— Не закончился.

— Тогда сбор можно оплатить из выручки дня до закрытия.

— Если выручки хватит, — с усмешкой сказал один из людей Златы.

Вот тогда я взяла табличку с угрозой, поставила её вертикально у края прилавка и повернулась к толпе.

— Все слышали. Если до закрытия честный ряд соберёт двенадцать гривен, торг продолжится завтра. Если не соберёт, товар заберут, а Совет скажет, что ярмарка не ожила. Каждый, кто сегодня покупает здесь свечу, короб, пряник или просто платит за место будущего ряда, платит не мне. Он платит за право города видеть честную цену, а не только печать на чужом долге.

Мужчина с тростью рассмеялся.

— Просите милостыню?

Я повернулась к нему.

— Нет. Объявляю открытый сбор. Каждая монета будет записана: кто дал, за что, кому пойдёт. Если боитесь честной записи, можете отойти от прилавка.