Книга Офицер Моего Сердца, страница 30 – Ольга Дашкова

— Помню.

— Он вернулся другим, жена терпела пятнадцать лет, потом ушла. Не потому что плохой был — потому что с ним было невозможно. Это не всегда лечится, Юль. Иногда это — навсегда. Просыпается не там, руки трясутся, слышит что-то и уходит куда-то внутри себя. Это жизнь рядом с этим. Каждый день. Это не романтика — это работа. Тяжелая работа.

Я слушала.

Давала ему говорить, потому что он имел на это право, потому что он мой папа и потому что я умею слушать до конца, прежде чем отвечать. Это профессиональное, но и человеческое тоже.

— Ты молодая, — продолжал он. — У тебя все впереди. Ты заслуживаешь спокойной жизни. Детей, дом, утра без страха — что он опять не там.

Он замолчал, мы прошли еще немного, потом я остановилась. Папа остановился тоже, посмотрел на меня. Он высокий, всегда был выше меня на голову, и этот взгляд сверху вниз я знаю с детства, внимательный, любящий, привыкший видеть в мне девочку которую надо защищать.

— Пап. Можно я скажу?

— Говори.

— Ты только что объяснил мне, что такое трудная жизнь рядом с человеком после войны, — я смотрела на него ровно. — Я услышала. Я приняла это к сведению. Но я хочу, чтобы ты тоже кое-что тоже услышал.

— Слушаю.

— Мне двадцать шесть лет. Я не та девочка которая сидела с алгеброй и смотрела на него из-за косяка. Я юрист, я веду международный арбитраж, я принимаю решения за один разговор, но на которые другие люди тратят неделю. Я умею читать договоры до конца и понимать что подписываю. Ты говоришь мне что жизнь рядом с ним будет трудной. Пап. Я знаю. Я видела его спину — всю в шрамах. Я сидела с ним в больничном коридоре и слушала врача, потому что он кивал и не слушал. Я видела как он делает упражнения для ноги один на полу в пять утра, без звука, без жалоб, с таким лицом каким смотрят на задачу которую надо решить. Я все это видела. И не ушла.

Папа молчал.

— И еще одно, — сказала я. — Ты сказал — она терпела пятнадцать лет и ушла. Это ее история. Не моя, я не буду терпеть. Я буду жить. Это разные вещи.

— Юля…

— Пап, — мой голос оставался ровным снаружи, но внутри было что-то горячее, живое, то что поднимается когда говоришь что думаешь по-настоящему, без смягчений. — Ты воспитал меня самостоятельной. Ты говорил: думай своей головой, не бойся трудного, трудное не значит плохое. Ты это говорил?

— Говорил.

— Тогда доверься тому что воспитал. Я думаю своей головой, я не боюсь трудного. И я прошу тебя, не опекай меня в этом. Я не девочка которую надо уберечь, я взрослый человек который сделал выбор.

Долгое молчание, папа смотрел на меня. Потом — куда-то мимо, на деревья, на дорожку, на рыжую собаку которая наконец добралась до своих кустов.

— Он хороший человек, — сказал наконец. Медленно, как будто взвешивал каждое слово.

— Да.

— Я всегда так думал. С первого раза как он пришел с Владом.

— Я знаю.

— Просто ты — моя дочь. Единственная.

— Знаю, пап.

Мы стояли на дорожке под липами. Где-то за деревьями звонко, без причины смеялся ребенок, как смеются дети которым для смеха не нужна причина. Папа смотрел на меня еще секунду.

Потом протянул руку, не для рукопожатия, просто положил свою ладонь поверх моей. Тяжелую, теплую, знакомую с детства, подержал и убрал. Пошел вперед по дорожке.

— Пойдем, — сказал. — Ты же голодная, наверное. Я видел кафе тут за углом.