Книга После развода. Верну любовь, страница 44 – Лита Летинская

— Алан… — начинаю я, сглатывая противный ком в горле. — Ты так ничего и не узнал? Твои запросы? В военкомат? В его часть?

Он останавливается у окна, глядя на серый городской пейзаж.

— Официальный ответ: “Выбыл по состоянию здоровья. Местонахождение не указано”. И все. Точка. Мои запросы уходят, как в черную дыру.

В груди что-то обрывается и падает в пустоту. “Выбыл”. Это слово может означать что угодно. Уволили. Комиссовали. Или… Нет, я не позволяю себе додумывать. Мое сердце ноет по нему так остро, что это похоже на физическую боль. Где ты, Рус? Жив ли? Вспоминаешь ли о нас? Ведь тебя очень ждет еще один маленький сюрприз.

— Мама, хочу на качели! — дергает меня за подол Ясин, обрывая тягостный ход мыслей. Его большие, точь-в-точь руслановы, глаза смотрят на меня с мольбой. Ему четыре, и весь этот взрослый трагизм ему непонятен. Ему нужны качели и мама рядом.

— Хорошо, сердце мое, идем, — с трудом поднимаюсь с табурета, опираясь на стол.

Алан молча кивает, его мысли уже там, в лекционных аудиториях, больничных палатах и схемах будущей реабилитации. Когда он начинает мне рассказывать об этом я теряюсь, не понимая половины терминов, и он будто опомнившись повторяет то же самое

Выходим с сыном на улицу. Воздух приятно холодит щеки. Перевожу Ясина через дорогу, на детскую площадку с качелями и горкой. Он бежит вперед, а я не торопясь следую за ним, сжимая в руке его маленький синий рюкзачок с водой и яблоком.

Я совсем задумалась, раскачивая старые качели, не замечая ничего вокруг.

Даже не обращая внимания на высокая, чуть нерешительную фигуру у нашего подъезда. Но что-то в этой позе, в наклоне головы… Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп, отдаваясь гулом в висках. Я не могу поверить, это не сон, не видение?

Может мне просто чудится самое желанное в жизни и мозг подкидывает картинки?

Но нет, я уже чувствую сердцем — глаза не могут обмануть, а моя память сыграть такую злую шутку.

Он оборачивается. И наши взгляды сталкиваются.

Я забываю качать Ясина, не могу пошевелиться.

Мне хочется вновь и вновь смотреть на его до боли знакомые и милые черты.

Мир сужается до одной точки. До его лица. Похудевшего, осунувшегося, с тенями под глазами, но живого. Настоящего.

Из моих внезапно ослабевших пальцев выскальзывает синий рюкзачок. Он с глухим стуком падает на мерзлую землю, но я уже не слышу этого.

Все, что сейчас существует — это он. Руслан. Стоящий в двадцати шагах от меня. Смотрящий на меня взглядом, в котором читается тот же шок, то же неверие, та же дикая надежда, что пылает во мне.

Он наконец здесь.

Город встречает серой, промозглой слякотью. Декабрь, а снег, едва коснувшись земли, превращался в грязную воду. После гор, где снег лежал чистым, нетронутым саваном, это казалось дурным предзнаменованием. Нога горела огнем, даже сквозь мороз, даже сквозь обезболивающее. Пуля, пробившая икру, унесла с собой кусок мышцы, но не унесла жизнь. Теперь я здесь. Дома. Насовсем.

Село встретило меня пустотой двора, дом Алана заперт, соседи только разводили руками.

“В городе они, Русланчик, в городе”.

В груди защемило — не от боли в ноге, а от чего-то похуже. От страха, что опоздал. Что снова потерял их, все сводило внутри.

Связи не было все эти месяцы. Телефон разнесло в щепки во время первого же обстрела. Восстанавливать было нечего, да и не до того — сразу после медкомиссии, признавшей меня условно “годным”, нас погрузили в вертушки и отправили в ад.