Книга Пламя ада, страница 139 – Кармен Мола

Моя трусость – и рассудительность, проклятая рассудительность! Почему мне не дано стать безумцем? – не позволили мне лишить себя жизни.

Я остался наедине с воспоминаниями о том жутком вечере в «Санта Каталине де Баракоа», с ощущением, как мозг несчастного раба прилипает к моим пальцам. Сколько бы я ни мыл руки, сколько бы ни натирал их мылом, на коже навсегда отпечаталось прикосновение той чудовищной массы.

Я пытался думать об Эрмелинде, радоваться ее спасению, но даже этого не мог: наступали новые вечера, и как я мог быть уверен, что она все еще жива? Вдруг она уже стала жертвой извращенного разума моего друга?

Демон по-прежнему оставался на острове.

Собака тоже. Много ночей подряд я просыпался, как отец Бардо, весь в холодном поту, не в силах открыть глаза, и в густой темноте моей комнаты, где пахло телом больного человека, слышалось дыхание животного. Я знал, что собака ждет у моей постели. И никуда не уйдет.

Меня поражает выносливость моего организма: я топил себя в бренди, почти не ел, не следил за собой… Ногти и волосы начали выпадать, но сердце продолжало биться. Жизнь стала моим приговором.

Я мечтаю о смерти, после которой не будет ни бога, ни рая, ни чистилища, ни ада. Мне снится звездное ничто, я будто растворяюсь в лице Эрмелинды.

Мой единственный друг, который некоторое время успокаивал меня легендами и историями, – отчасти правдивыми, отчасти выдуманными, – прекратил попытки облегчить мои страдания своими рассказами. Он понял: это не поможет. И мне нечего было предложить ему в благодарность за его общество.

Я знал, что я убийца, и не мог смириться со своим существованием.

Демон всегда выполняет свои обещания, теперь я это знаю. Сколько месяцев прошло с того ужасного вечера на «Санта Каталине»? Я потерял счет времени. Дни тянулись как годы, я терзал себя, пока не засыпал от изнеможения. И даже если мне снились кошмары, это все равно было лучше, чем бодрствовать…

Иногда меня навещала та очаровательная супружеская пара. Я знал их со времен моего успеха в Гаване, когда деньги и успех прорастали повсюду, окружая меня как волшебный сад. Мы встречались в кафе, в театре, но так и не сблизились.

Они никогда не указывали мне на беспорядок и грязь, в которых я жил. Она открывала окно – полагаю, у нее перехватывало дыхание от спертого воздуха, – а он предлагал прислать горничную, чтобы она прибрала в моем жилище и приготовила еду. «Ты слишком худой», – говорил он. Не знаю, что послужило причиной этой внезапно проснувшейся дружбы, что побуждало их заботиться обо мне. Мне хотелось попросить их не приходить больше, но я так ослаб, что сил защищать свое одиночество у меня не было.

Несколько недель они заботились обо мне. Сначала мулатка приходила прибирать, а в полдень появлялись они, заставляли меня умыться и, если не приносили еды, вели меня в ресторан, чтобы угостить обедом, к которому я почти не прикасался. Они не запрещали мне пить, но выбросили все домашние спиртные напитки, которые отравляли мой организм, и заменили их хорошим ромом. Я никогда не забывал о том, что терзало меня, но, сбросив несколько пластов несчастья, под которыми скрывался, я обрел способность время от времени поддерживать разговор.

Однажды днем они пришли проведать меня. Им было известно: мой образ мыслей идет вразрез с принципами большинства плантаторов острова. Меня возмущают унижения, которым подвергают рабов, я считаю, что эту систему необходимо разрушить. Они сказали: человек вроде меня всегда будет полезен. Человек, который зарекомендовал себя деловыми качествами.