Книга Последний на курсе, страница 98 – Алекс Эвейкин

— Молоко-о-о!

Петух вышел точный, жалкий, знакомый. Я улыбнулся в подушку и тут же перестал улыбаться, потому что следующим шагом будет Мира. Дверь скрипнула.

— Ты опять не спал.

— Не спал, — ответил я.

Она замолчала. Я открыл глаза: Мира стояла в дверях, в моих носках, щурилась. Вчера она, не помня вчера, сказала то же самое. Позавчера — тоже. Для неё эта фраза каждый раз была свежей, честной, утренней. Для меня она уже стала стуком станка: ждёшь, слышишь, отмечаешь, что мир не сбился.

— Ты теперь даже спорить не будешь? — спросила она.

— Экономлю спор на крупу.

— Поздно. Крупа уже обиделась.

Она ушла к очагу: жестянка с крупой звякнула ровно так, как должна была. Мне захотелось крикнуть ей следом: сейчас ты уронишь ложку. И вовсе не из-за ложки: просто хотя бы кто-то должен был узнать, что я знаю. Я не крикнул. Ложка упала сама, стукнула о пол, Мира сказала слово, которое ей было рано знать, и тут же крикнула:

— Ты не слышал!

— Не слышал.

Вот так и выглядела новая жизнь: я знал, когда упадёт ложка, и делал вид, что не слышал.

Дальше я мог закрыть глаза и вести утро пальцем по невидимой дощечке. Мира сунет щепку в очаг слишком глубоко, обожжёт костяшку, подует на неё и скажет, что огонь нынче злой. Я подам кружку до того, как она попросит. Она не заметит, потому что будет искать тряпицу, лежащую у неё под локтем. На третьем глотке она вспомнит про Бричена и велит мне не брать у него кривую иглу, потому что «он опять точил её на камне, а не на ремне».

Я мог бы ответить ей слово в слово. Мог бы прожить весь завтрак без единого промаха, как ученик, вызубривший чужую пьесу. Вместо этого я специально взял хлеб левой рукой, хотя обычно брал правой. Крошка упала не туда, куда должна была. Мира взглянула на неё, нахмурилась, будто крошка нарушила порядок мира, и только потом продолжила:

— И не спорь с зеленщицей. Она сегодня будет как кипяток.

— С чего ты взяла?

— У неё дочка влюбилась. Всегда так.

Я кивнул слишком серьёзно. В прошлый раз я не слушал эту мелочь — теперь она стала гвоздём, на котором держалась улица.

На улице Кальдер разворачивался по строкам: у второй лавки выбоина поймала каблук мясника. У третьей зеленщица выставила кривую корзину с мокрой зеленью и поставила на неё цену для хорошей, сухой. Я уже знал, что к полудню она поймёт ошибку и будет ругаться на себя, на дождь и на всех покупателей сразу. Подошёл раньше.

— Сколько за пучок? — спросил я.

Она, не глядя, назвала цену вполовину ниже.

Я протянул монету — очень честно, без торга, без обмана. Просто пришёл в ту минуту, когда её рука сама лежала на не той корзине.

— Богатеешь, Вереск? — буркнула она, заворачивая зелень в старый лист.

— Учусь выбирать время.

— Выбирал бы работу получше.

Я ушёл с пучком в руке и уже на ходу понял, что смотрю на её затылок сверху вниз. Не ростом — ростом я с ней был почти вровень. Знанием. Она о своей ошибке ещё не знала; я уже знал — и воспользовался. Полпучка зелени, три медяка выгоды, смешная вещь. Но на языке остался сладковатый привкус, от которого следовало бы насторожиться. Я не насторожился сразу — подумал: мелочь. В конце света мелочи считать смешно.

Так удобнее всего и начинается плохая арифметика.

К полудню потянуло тучами. Я ждал этого с самого утра и всё равно испытал удовольствие, когда первая тень легла на мост именно в тот миг, который я держал в голове. Не я натянул облака; я только помнил. Но удовольствие было того сорта, какой не хочется разглядывать на свету.