Книга Последний на курсе, страница 82 – Алекс Эвейкин

В палате было холодно и очень тихо. Где-то у ящика скребнула костяная игла: Ворон, не глядя, отодвинул её ближе к себе, чтобы не мешала под ногой. Светоч мой, заморыш, лежал на полу там, где я его выронил, и горел ровно — я ведь починил его хорошо, он бы ещё пережил эту зиму, и не одну, в отличие от меня. Свет его делался дальше с каждым вдохом, отступал, как отступает берег от тонущего: вот он рядом, вот уже за версту, вот звезда. Холод шёл от горла вниз, к рукам, к ногам, и вверх, к глазам. Я не закрывал глаз. Я всю жизнь только и делал, что смотрел, и не собирался учиться другому в последнюю минуту. Пыль на полу лежала длинными языками, по кругу: её годами гоняло сквозняком от двери к узлу и обратно, тем же маршрутом, которым ходил хозяин. У стены, под скамьёй, белел черепок от глиняной кружки. Кто-то когда-то пил здесь, на этой работе, что-то горячее. Даже у таких, выходит, иногда стынут руки между стежками.

Тело уходило по частям, и я, по привычке, вёл ему счёт, как вёл бы счёт гаснущему механизму. Первыми отнялись пальцы — далёкие, чужие; я почувствовал, как разжалась ладонь, которой и не сжимал. Потом перестали держать колени — но я не упал: узел держал меня стоя, как держат марионетку за одну нить, и в этом было что-то унизительное, хуже самой смерти. Я не имел права даже осесть на пол, пока он не закончит. Под воротом рубахи собралась пыльная влага, спина зудела, хотелось кашлянуть — маленькое, жалкое желание, уже невозможное. Холод поднимался неспешно, без рывков, отмеряя себе дорогу так же аккуратно, как всё в этой палате.

Я отстранённо отметил, что не страшно. Я ждал страха — все ждут страха, он обещан, про него рассказывают, — а вместо него пришла огромная усталость и странное, почти приятное безразличие, будто кто-то добрый накрыл меня тёплым и сказал: всё, не считай больше, отдохни. Я и не знал, что умирать — это в основном про усталость.

Ворон смотрел тоже — стоял и смотрел, как смотрит мастер, проверяя, чисто ли легла работа. Без злорадства; злорадствовать тут было не над чем, я был не побеждённый враг, а законченная задача. Без жалости — жалость он истратил всю раньше, на свои «мне жаль», и теперь в его лице осталось одно внимание, ровное и почти ласковое. Он даже чуть подался вперёд, когда узел взял голос, будто сверял тонкую поправку. Ему было важно, чтобы получилось хорошо.

Я его понимал лучше, чем хотел бы. Я сам, замыкая руну на обереге, иногда смотрел не на того, кому несу, а на стежок: лёг ли ровно. Страшно встретить в человеке, который тебя убивает, собственную привычку. Ещё страшнее — узнать её и не возмутиться, потому что она и правда твоя.

— Ты хорошо держался, — сказал он негромко. — Дольше, чем я думал. Тонкие обычно паникуют — рвут, кричат, тратят последнее на крик. Ты считал. Я видел, как ты считал. — Он чуть наклонил голову. — Из тебя вышел бы славный ученик, мальчик. Жаль.

Я хотел ответить. У меня даже нашлось что — что-то злое и точное, последнее слово, которое стоило сказать человеку, который тебя убивает и тут же сватает в ученики. Но голоса уже не было, узел забрал его первым, и слово осталось при мне, непроизнесённым. Может, к лучшему: последние слова почти всегда оказываются мельче, чем кажутся в ту минуту, когда их не дают сказать. Я обошёлся тем, что не отвёл глаз — единственным, что осталось. Смотрел на него в упор, не мигая, не давая ему вежливой лжи, будто всё это печально, но достойно. Ничего достойного тут не было. Был человек с хорошими руками, убивающий мальчишку за то, что тот увидел его работу. Пусть унесёт мой взгляд к своему распускаемому замку.