Книга Последний на курсе, страница 74 – Алекс Эвейкин

Мою сестру он пока не заметил. Вся моя надежда держалась на этом, как держалась всю жизнь, — на том, что нас не видно. Я последний на курсе, чашка, никто; мои родители «погибли на разломе»; у меня нет ни силы, ни имени, ни союзников, кроме старого чинильщика чайников; кость на шнурке — один шаг, союзником её не назовёшь; сильная студентка, запомнившая моё имя, — не та дверь, в которую стучат с концом света. На такого не тратят второго взгляда.

А он потратил. И поклонился.

Миру я уложил, а сам не лёг.

Завтра Тойн спросит, где я был, — он всегда спрашивает, у него под бровью сидит маленький старый сторож, чующий, когда я вру. И я уже знал, что скажу ему половину: был у Заводи, прочёл заслон, всё, как боялись. А про человека на стене, про поклон, про то, что меня уже увидели, — не скажу. И вовсе не из недоверия: если скажу — Тойн пойдёт со мной туда, куда я полезу дальше, а я не хотел его туда вести. Я хотел дальше один. Я нащупал это в себе ясно: я уже начал делать ту самую вещь, за которую всю жизнь себя хвалил, — взваливать самое тяжёлое на одного себя, чтобы, если выйдет худо, не нашлось виноватых, кроме меня.

Мира во сне привычно пихнула меня локтем и отвернулась к стенке, как делала всегда, когда я мешал ей спать. Живая. Тёплая. Толкается. От этого мне стало легче, чем за весь день, — и от этого же совестно: я сидел в темноте, держал в голове человека, который кланяется, и уже знал, что завтра совру старику ради того, чтобы остаться с этим человеком один на один.

Так я просидел до серого света — не из храбрости: просто не хотелось будить никого, кто, проснувшись и узнав, захотел бы пойти со мной.

Чтобы снять с города пояс, мало развязать его где попало.

Семь слоёв держатся не длиной. Длину можно надрезать в десятке мест, и узор просядет, поперхнётся, но ещё какое-то время будет держать на старой упрямости камня. Настоящая работа делается там, где слои сходятся и завязываются друг за друга. В замке. В той точке, которую хороший мастер прячет так, чтобы её не нашли враги, дураки и чрезмерно любопытные ученики. Для врага её нашли.

Значит, должен был быть след: дорога всех оборванных концов к одному месту. Я искал эту дорогу четыре дня — между занятиями, на которых теперь сидел исправно, потому что прогулы заметнее присутствия; между ужинами с Мирой; между вечерами у Тойна, где говорил достаточно правды, чтобы ложь не звенела сразу.

Я ходил по Кальдеру, как ходят мастера водяных труб вдоль сырой стены: ладонь к камню, взгляд в сторону, будто просто остановился завязать ремень. У северной лестницы меня обругала прачка за то, что я загородил корыто. На Медном мосту мальчишка попросил подержать верёвку и сунул мне в руки мокрый узел. У лавки пекаря я купил чёрствую булку, чтобы было чем занять рот, пока читаю шов у порога. Всё это помогало выглядеть живым человеком, а не тем, кто ощупывает мёртвый город по костям.

Мёртвые пояса тянулись в одну сторону.

Не прямо — старые мастера не были детьми, они уводили линии под лавками, через фундаменты, по внутренним рёбрам холма, сбивали следы, петляли, заставляли один слой притворяться другим. Но всякий раз, когда я терпеливо снимал обманку за обманкой, оборванный конец смотрел наверх — в Старый город, к холму, к Кривому колодцу.