Книга Последний на курсе, страница 71 – Алекс Эвейкин

Я опустился в рыжую траву и какое-то время просто сидел.

Я не плакал. Слёзы стояли близко, у самого края, но не шли — так не идёт вода из переполненного колодца, в котором ей уже некуда деться. Я сидел и почему-то вспоминал шарф. В то последнее утро мать завязывала отцу шарф на два оборота, как завязывала всегда, потому что он простужался горлом; отец держал во рту кусок медной проволоки и мычал, что опаздывает; Мира, семилетняя, босая, тащила ему второй сапог, хотя он был уже в сапогах. Я, четырнадцатилетний, торопил их в дверях заодно с ним. Мне хотелось, чтобы родители поскорее ушли и оставили меня за старшего. На полдня. Это нравилось мне до глупости. Я их и выпроводил. Своими руками, весело.

Они не пришли ни к вечеру, ни к ночи. Эту ночь я помню поминутно — я её до сих пор считаю, как считаю всё. Сперва я держал Миру в неведении: накормил, наврал, что задержались у стены, бывает; уложил, а сам сел у окна и ждал тех шагов, которые умел различить из всех шагов на нашей улице. Шагов не было. Под утро пришёл не отец. Пришёл человек из управы — немолодой, усталый, в мокрой шапке, которую он всё мял в руках. Он не сел, хотя я предложил. Сказал слово «погибли» коротко, чтобы не длить, и ушёл. А я остался стоять в дверях четырнадцатилетним, с этим словом в руках, не зная, куда его деть. В комнате спала Мира, которой утром это слово надо было как-то отдать — семилетней, своими руками; весело тут не выходило. Я отдавал его ей три дня, по кусочку, как отдают горькое лекарство. И в те же три дня решил две вещи, на которых потом выстроил всю нашу с ней жизнь: что теперь я за старшего не на полдня, а насовсем; и что светить надо поменьше — кого не видать, того беда обходит стороной. Я думал, что вывел это сам, из горя. Оказалось — мне подсказали. Тот, кто снял заслон.

Четыре года я носил это как судьбу. С судьбой жить можно; на судьбу не злятся всерьёз — она как погода, как мороз, который не виноват, что студит. Я выстроил себе из этого целую жизнь: родителей забрал разлом, разлом забирает многих, мир так устроен, держись, расти Миру, не свети. И вот выходило, что погода тут ни при чём. Был человек — живой, с руками, с дыханием, с потоком; он пришёл, снял заслон и стал ждать; а мои отец с матерью вошли в открытую им дверь, потому что их позвали, и они умели держать руну, и пошли.

И, как ни странно, это нести оказалось легче, чем судьбу. На судьбу злиться нельзя — не на кого. На человека — можно. Я и злился, тихо, насухо, сидя на корточках у рыжей воды, и злость была холодная и ровная, и держала она меня крепче, чем держали бы слёзы.

Я зачерпнул той воды ладонью — холодной, пахнущей железом и тиной, — подержал и выпустил сквозь пальцы. Ни пряжки, ни клочка, ни обломка инструмента: четыре года назад тут не нашли ничего, и сейчас ничего не было. Только вода, стеклянный камыш и мой след в глине, который тут же наполнялся мутью. Я зачем-то поискал глазами место, где мог стоять отец, когда держал свой последний контур, — будто камыш мне покажет. Камыш не показал. Мёртвые не оставляют адреса. И всё-таки я просидел над этой водой долго, дольше, чем стоило, потому что это было единственное, что я мог теперь для них сделать: посидеть на том месте, куда их позвали, и знать наконец правду, которой не знал четыре года. Маленькая работа — бесполезная, как почти всё, что делают для мёртвых. Но я её сделал, раз уж пришёл.