Книга Последний на курсе, страница 72 – Алекс Эвейкин

А потом над рыжим руслом, за крышами окраины, я увидел шпиль Веретена. Белый, ровный, спокойный. И стало хуже злости.

Потому что человек на стене был не один. Чтобы снять с города оборону по узлу за раз, годами, и чтобы никто не охнул, — мало одной умелой руки. Нужно, чтобы хроники о Старой Течи кто-то выскреб дочиста. Нужно, чтобы смерть моих родителей записали «на разломе» и не переспросили. Нужно, чтобы целый дом магов — всё Веретено, с его мастерами, кураторами, списками и линзами, — прожил полтораста лет, меряя людей объёмом чашки, и ни разу не вышел на старую стену проверить, цела ли она. Я три года ходил по этим коридорам последним в списке. Меня учили именам рун и ни разу не сказали, что оборону города можно тихо распустить, пока все спят. Делн, мой куратор, отмахнулся от меня добром: выспись, мол, тонкие слышат свой страх. Делн не злодей. Делн хуже — он покоен. Я представил, как прихожу к нему теперь, кладу на стол возраст развязки у Заводи и говорю: моих родителей не разлом убил, их позвали латать дыру, которую кто-то открыл нарочно. И как он смотрит на меня поверх бумаг своим добрым усталым взглядом и советует выспаться. Идти было некуда. И таких, как Делн, там целый дом, покойных и слепых; они вычистили то единственное, что могло бы их разбудить, и спят.

Один я был не от слабости: все, кто стоял надо мной, выбрали не знать. Это я понял у Заводи окончательно и насухо.

И тут у меня поднялись волоски на шее.

Ветер был ни при чём — он шёл с воды и бил в лицо. А это было сзади и сверху: будто между лопаток мне опять легла холодная ладонь, та самая, которую я весь день принимал за мысль о Заводи. Я замер. Камыш звенел. Вода шуршала в глине у сапога. Больше ничего не двигалось. На меня смотрели. И, кажется, давно: всё то время, что я стоял на коленях, читал чужое преступление и злился, как мальчишка, кто-то ждал, чем кончится.

Я вскинул голову.

Он не прятался. В этом было самое жуткое. На гребне стены, тёмной фигурой против белёсого неба пустоши, стоял человек — неподвижно, спокойно; и не отпрянул, когда я поднял глаза, не сделал вид, что просто шёл мимо. Он смотрел сверху, как смотрит мастер на чужую работу, разложенную перед ним на разбор. Лица я не различил — далеко, солнце за ним; различил только, что он немолод, неспешен и совершенно не боится быть увиденным. Я потянулся зрением на самый предел, тонко, почти без дыхания, как вытягивают иглу из треснувшей ткани. На одно короткое мгновение достал.

Поток у него был огромен и тих. Не такой, как то, что считает в глубине, — но из той же породы тишины.

Он понял, что я его прочёл. Поток дрогнул и закрылся — гладко, без щелчка, будто притворили хорошо пригнанную дверь. И тогда он сделал единственное, что сделал за всё это время. Чуть склонил голову — вежливо, безо всякой угрозы.

Так не кланяются врагу. Так кланяются равному, которого заметили и приняли к сведению. И этот поклон напугал меня сильнее, чем напугала бы погоня. За мной не гнались — мне поклонились, спокойно, как кланяются тому, кого увидели и не сочли спешным делом. У него было время. Это я понял в тот миг яснее всего прочего: время было у него, не у меня. Он повернулся и ушёл за гребень, не торопясь. Пустошь за стеной осталась пустой. У моих колен лежал мёртвый заслон, развязанный умелой рукой. Где-то глубоко, на одну долю короче вчерашнего, шёл всё тот же неспешный счёт.