Книга Последний на курсе, страница 15 – Алекс Эвейкин

Она обдумала это всерьёз, хмурясь, перебирая в своей упрямой голове цифры, которые у неё не сходились.

— Несправедливо.

— Очень, — согласился я. — Зато честно. Несправедливое и честное в этом мире часто ходят парой. Привыкай заранее, дешевле обойдётся.

— А у тебя дано мало.

— У меня дано мало, — подтвердил я. Перед Мирой я этого не стыдился: она была единственным человеком, перед которым не надо было делать вид.

— Тогда я тебе своё отдам, — решила она вдруг, деловито, будто речь шла о яблоке. — Когда у меня будет. Поделюсь. Половину.

— Так нельзя, — сказал я и зачем-то отвернулся к светочу. — Ману не делят, глупенькая. Каждый со своей.

— А я бы поделилась, — упрямо сказала Мира, и я не нашёлся что ответить, и сделал вид, что занят светочем, потому что в горле вдруг стало тесно от того, как легко и всерьёз она пообещала отдать мне половину того, чего у неё ещё даже не было.

Я смотрел на неё через стол, в свете свечи и починеного светоча, и думал то, что думал каждый вечер и в чём не признавался даже себе: что в этих двух комнатах, пахнущих пенькой, помещается всё, что у меня есть. Совсем всё. До последней капли.

Когда-то нас было четверо.

Я нечасто подходил к этой мысли близко — выучился держаться поодаль, как выучиваешься не подходить к краю крыши: знаешь, что там внизу, и незачем перегибаться, чтобы посмотреть. Но отец каждый вечер лежал у меня под руками. Его шильца, его тонкие напильники, его лудильная ложка с прожжённой ручкой; кожаный фартук на гвозде у двери, который я не носил, потому что он был мне широк в плечах и пах так, будто отец только вышел вниз за оловом. Мира этот гвоздь обходила боком — без страха, просто никогда не задевала.

Отец был лудильщик — обычный человек без капли маны, зато с лучшими руками в нижнем городе. Чинил всё, что чинится: прохудившийся котёл, сломанную игрушку, дверную петлю, треснувший подсвечник у вдовы Сольны. Брал недорого, иногда хлебом, иногда обещанием, и оттого мы всегда жили небогато и всегда — в окружении благодарных соседей, что, как я теперь понимаю, тоже богатство, просто его не положишь в кошель. От него мне досталось дело и инструмент. От матери — наверное, тот самый малый резерв: она была чуть-чуть магичка, совсем чуть-чуть, как раз настолько, чтобы заговаривать молоко от скисания да чуять дождь за день до того, как он придёт. У нас в семье маны было на самом донышке, зато руки были на месте, и нам этого хватало.

Четыре года назад у Заводи — это старый рукав реки на восточной окраине, у самой стены, — вскрылась трещина. Маленький разлом, из тех, что вскрываются и затягиваются, не успев толком напугать город. Но пока он был открыт, оттуда сочилась порча, и дозор кликнул всех, кто умел держать руну, ставить заслон, чинить контур, — потому что заслон против порчи это не битва, это работа, тонкая и спешная, и боевые маги в ней не лучше хорошего мастерового. Отец пошёл, потому что умел чинить. Мать пошла, потому что пошёл отец, — они вообще всё делали вместе, даже глупости. Я остался с Мирой, потому что мне было четырнадцать, а ей семь, и кто-то должен был остаться.

Той ночью Бричен снизу трижды поднимался стучать нам в дверь: то принёс кипяток, то спросил, не надо ли послать за кем, то просто стоял в коридоре с верёвочной пылью в бороде и не знал, куда деть руки. Мира спала у меня на коленях, свернувшись калачом, а я сидел на полу и слушал, как город за стеной гудит чужой бедой. Утром пришёл человек из управы, мокрый по колено. Сказал: «Заводь закрыта». Потом сказал ещё что-то, длинное и правильное. Смысл был один: домой они не вернутся.