Книга Последний на курсе, страница 12 – Алекс Эвейкин

Вода была тёплая, с привкусом меди. Я пил мелкими глотками, потому что если выпить залпом, руки начинают дрожать ещё больше. Тойн тем временем перевязал большой светоч серой лентой, поставил на полку для площадных работ и сделал пометку в своей книге. Без «Алекс не смог» и «Тойн смог» — просто: «залом донный, переложен, держит». Работа получила запись. Я — урок. Так у него всё и шло.

— Можно я возьму ваш малый тигель? — спросил я вместо спора. — На вечер. Догладить кое-что.

Тойн посмотрел на меня. Потом на оттопыренный карман моей куртки, где лежал недоплетённый оберег. И всё понял — вещи, которые делают руками, плохо врут о том, зачем их делают.

— Сестре, — сказал он. Это был не вопрос.

— Руну удержания посадил. Хочу обвести по своему узору. Чтобы держала дольше прежнего.

— Покажи.

Я достал оберег, развернул тряпицу, в которой носил, положил серебряную пластинку ему на ладонь. Тойн смотрел долго — дольше, чем смотрел утром на любой из битых светочей. Линза медленно ползла по моему узору, туда и обратно, по каждому завитку. В мастерской шумело только пламя под тиглем. Я волновался больше, чем утром перед всем курсом, потому что курсу было всё равно, а Тойну — нет.

— Узор твой? — спросил он наконец.

— Мой. Сам придумал. Две зимы назад.

— Нигде такого не видел, — сказал Тойн и вернул мне оберег.

Улыбаться или хлопать по плечу он не стал — просто снял с полки малый тигель, тот самый медный, с обколотым краем, и поставил рядом.

— Бери. И воск возьми мой, а не свой. Твой опять с примесью, я по запаху чувствую, на чём ты экономишь. На воске экономить нельзя: воск держит руну, серебро только помнит. Сделаешь сестре как следует — принесёшь показать.

Я завернул оберег обратно в тряпицу, спрятал в карман, взял тигель и кусок чистого тёмного воска, который Тойн сунул мне, не считая. Он мне много чего совал не считая, и оба мы делали вид, что я этого не замечаю. У двери меня догнал его голос — снова ржавый, будничный, без всякой торжественности:

— А завтра приходи раньше. Раньше всех. Будем учить тебя отпускать узел. Раз уж держать ты так и не выучился — может, выучишься отпускать. Иногда это одно и то же умение, мальчик, просто с разных концов.

Я вышел в холодный коридор третьего витка с чужим тигелем за пазухой и чужой похвалой где-то глубоко под рёбрами, рядом с пустым резервом, который к вечеру уже понемногу набирался обратно. Внизу подо мной лежало Веретено со всеми его сильными и лёгкими, со списком, в самом низу которого стояло моё имя; ещё ниже лежал Кальдер, который мёрзнет в темноте; и где-то там, в нижнем городе, Марта несла под платком к плачущему в потёмках ребёнку немного света, который вернул камню я.

Тойнову фразу я нёс вниз, виток за витком, к воротам, к Мире, к дому. Она лежала в голове ладно, почти без шва, как хорошая чужая работа. Хотелось поверить ей сразу. Поэтому я и не поверил.

На нижнем витке опять стало шумно. Кто-то смеялся у лестницы, кто-то спорил о завтрашнем строевом зачёте, кто-то жаловался, что в учебной столовой разбавляют похлёбку водой. Обычная жизнь Веретена шла себе дальше, не заметив ни Марты, ни шести городских светочей, ни того, что старик на третьем сверху витке только что показал последнему на курсе совсем другой способ держаться.