Книга Последний на курсе, страница 11 – Алекс Эвейкин

На двадцатом ударе у меня вспотела ладонь. На тридцатом в ушах зашумело. На сороковом работа кончилась — я держал уже одну собственную глупость. Ещё немного — и я выгреб бы себя в ноль и упал тут же, лицом на верстак, как падают на практикумах те, кто не умеет остановиться. Я отпустил.

Залом тут же лёг обратно — без треска, без издёвки: просто лёг, как лежал до меня. Светоч остался мутным. В этом было хуже всего: мир даже не заметил моей попытки.

— Не могу. — Я сказал это в стол, потому что на Тойна смотреть не хотелось. — Вижу всё. До самого конца вижу, каждое движение. И — не хватает.

Тойн не стал меня утешать. Он подвинул ко мне кружку с водой — молча, не глядя, — и взял большой светоч.

Он сделал то же самое, что пытался сделать я. Нашёл залом. Придержал. Стал перекладывать. Только работал он иначе, чем я ожидал: без мёртвой хватки. Брал — отпускал — снова брал. Пальцы у него под конец заметно подрагивали, губы стали серыми, на виске выступила влага. Он был стар. В нём давно не было бочки. Но в нём хватало привычки не тратить руку там, где работа может постоять сама.

Светоч в его пальцах дрогнул, прояснился и загорелся — большой, площадной свет, от которого в мастерской разом высветлились все углы. На полке обнаружилась пыль. Под верстаком — забытая пуговица. Тойн моргнул от яркости и поставил камень на стол чуть резче, чем нужно.

Он поставил его на стол, рядом с моим починенным городским заморышем. Большой и маленький. Озеро и напёрсток. Оба горели ровно, одинаково чисто.

— Видишь разницу? — спросил Тойн.

— Вижу, — сказал я горько. — В вас хватает. Во мне нет.

— Дурак. — Он сказал это беззлобно, как говорят «доброе утро». — Разницы, которую ты видишь, нет. Чинили мы одинаково. Одним и тем же движением, одной и той же рукой. Я не сильнее тебя так, как тебе сейчас хочется думать. Я старше. И я дольше твоего не выливался в ноль по молодой глупости. А сделал я то же, что и ты. Только дотянул до конца.

— Потому что у вас её всё-таки больше…

— Потому что я знаю, где можно не держать, — перебил он, и в голосе ржавая петля вдруг скрипнула твёрдо, как железо. — Вот в чём вся наука. Ты тащишь работу всю дорогу мёртвой хваткой. Как полное ведро на вытянутой руке. Дрожишь, проливаешь и злишься на ведро. А связка половину пути может подержать сама себя. Если знать, когда отпустить и когда снова взять.

Он постучал кривым пальцем по большому светочу. Стекло звякнуло.

— Тогда тратишь напёрсток там, где другие льют полную меру. Сильному этого вовек не понять — у него нет повода учиться. У него всё тонет в избытке. А у тебя повод есть. Нужда. — Он постучал теперь меня по лбу, не больно, узловатым пальцем. — Точность бьёт мощь, Вереск. Просто выплата у неё поздняя.

Я запомнил. Слова легли гладко, как ложится хороший инструмент в ладонь.

И всё равно перед глазами стояло утро: тусклый огрызок света на моей руке, фырканье за соседним столом, лопнувший камень Ровена и Делново спокойное: «демон не подождёт». Здесь, на третьем витке сверху, можно было отпускать и снова брать. Здесь никто не лез из разлома. А на стене спрашивают не о том, насколько чисто ты переложил поток. Там спрашивают одно: удержал или нет.

Вслух я этого не сказал. Вместо этого сделал вид, что вода из кружки важнее разговора. Тойн тоже сделал вид, что верит.