Книга Злая. Сказка о ведьме Запада, страница 146 – Грегори Магуайр

Она усадила измученную скиталицу в мягкое кресло и нашла для неё одеяло. Большинство старух уже похрапывали, склонив головы на грудь, тихо пуская слюни на нагрудники с вышитыми зелёными и золотыми ягодами и листьями. Некоторые перебирали чётки. Летом двор галереи был открыт, но на зиму его закрывали стёклами, и старух неизменно умиротворял вид снега, падающего в это подобие квадратного аквариума.

— Смотри, снег белый, точно благодать Безымянного Бога, – сказала послушница, вспомнив о своём пастырском долге. – Подумай об этом, отдохни, поспи. Вот тебе подушка. Вот скамеечка для ног. А мы наверху будем петь хвалу Безымянному Богу и славить его. Я помолюсь за тебя.

— Не надо… – вымолвила зелёная призрачная гостья, но тут же бессильно уронила голову на подушку.

— Мне только в радость, – чуть воинственно заверила послушница и убежала, успев как раз вовремя, чтобы присоединиться к пению первого псалма.

Некоторое время всё в зимней галерее оставалось неподвижным. Она напоминала аквариум, в который только что опустили новое существо. Лишь снег снаружи сыпался, точно по воле неостановимого механизма – мягко и завораживающе, с тихим шорохом. В помещении похолодало, и цветы маргиниума чуть сомкнули лепестки. Масляные лампы чадили, испуская струйки дыма, похожие на тёмные креповые ленточки. На другой стороне сада едва видимая сквозь снег и два окна дряхлая монахиня, обладающая более точным чувством календаря, чем её сёстры, начала напевать развязный старый языческий гимн Лурлине.

К дрожащей фигуре новоприбывшей медленно подкатилась одна из самых древних старух, с трудом продвигаясь вперёд в кресле на колёсах. Она наклонилась и понюхала воздух. Из-под клетчатого пледа, синего со бежевым, выпростались две морщинистые руки и нащупали подлокотники кресла. Затем старуха протянула одну ладонь и дотронулась до кисти Эльфабы.

— Ах, бедная детка совсем больна, бедная детка устала, – пробормотала дряхлая развалина.

Её руки, как до того – руки послушницы, быстро ощупали чужие запястья, но не нашли открытых ран.

— Плоть цела, но бедняжка страдает от боли, – заключила она с некоторым оттенком одобрения.

Из-под одеяльного капюшона показался почти полностью лысый череп.

— Бедняжка так слаба, бедняжка так дрожит, – продолжила она.

Она покачалась вперёд-назад, сжимая ладони Эльфабы своими, словно в попытке согреть их – хотя вряд ли её анемичная, немощная кровеносная система могла бы согреть кого-то ещё, ведь едва справлялась и с нуждами собственного тела. Но старуха не отступала.

— О, бедное дитятко, горе-злосчастье, – пробормотала она. – С праздником, с праздником всех и каждого. Давай, дорогая, прильни щекой к груди старой матушки. Матушка-монашка всё устроит.

Однако ей не под силу было заставить Эльфабу выйти из состояния неисчерпаемой скорби, полной невозможности забыться. Она могла лишь крепко держать её руки в своих – как чашелистик оберегает заворачивающиеся лепестки нераскрывшегося бутона.

— Ну, иди ко мне, моё сокровище, всё будет хорошо. Отдохни на груди безумной матушки Яккль. Матушка Яккль за тобой присмотрит.

1

В день, когда монахиня после семилетнего служения должна была покинуть обитель, сестра-экономка достала из-за пазухи огромный железный ключ, отперла кладовую и сказала: