Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 129 – Дэниел Абрахам

— Виноват, – пробубнил он. – Я один во всем виноват. Я вел себя как полный осел.

Амат схватила спутницу за руку, чтобы та молчала, и шагнула вперед, несмотря на лютую боль в ноге. Пьяный нагнулся ниже, тряся головой. Амат протянула руку – потрогать его и убедиться, что это не сон, что она не лежит в постели, дожидаясь завтрака.

— Хешай-тя?

Поэт поднял глаза. Они были измученные, с красно-желтыми белками. От одежды несло вином и чем-то похуже. Он долго не мог сосредоточить на Амат взгляд, а потом, буквально через миг, узнал. Его лицо посерело.

— Я цела, Хешай-тя. Вы меня не задели. Что…

— Я вас знаю. Вы служите Дому Вилсинов. Вы… вы видели ту девушку?

— Мадж, – ответила Амат. – Ее зовут Мадж. О ней хорошо заботятся, не волнуйтесь. Нам с вами нужно поговорить. Вы не знаете всей правды. В случившемся были замешаны и другие…

— Нет! Нет, я один во всем виноват! Это моя ошибка!

На той стороне улицы хлопнули ставни и высунулось удивленное лицо. Хешай принял покаянную позу, смазанную лишь легким пошатыванием. Его губы сжались, а глаза, когда он открыл их, стали совсем черными. Он смотрел на Амат так, словно она его оскорбила, и в это мгновение она поняла, что андат Бессемянный, несмотря на красоту и прекрасный голос, воистину произошел от этого человека.

— Я осрамился, – сказал Хешай.

Потом скупо кивнул ей с Митат и нетвердой походкой побрел прочь.

— Боги! – воскликнула Митат, провожая взглядом его широкую спину. – Кто это был?

— Поэт Сарайкета, – ответила Амат.

Она уже осматривала закоулок, из которого он появился. Там было совсем тесно – всего лишь щель между домами, – к тому же невыметено и смрадно от отбросов.

— А что там? – спросила Амат.

— Не знаю.

Она замерла в нерешительности, заранее ужасаясь тому, что предстояло сделать. «Учитывая, как эта жижа пахнет, – думала она, – платье придется подрубать заново».

— Идем, – сказала она.

Найти нужную дверь оказалось нетрудно: поэт оставил неровные следы. В двери виднелся железный замок, а ставни на узких окошках были заперты изнутри. Амат, чье подогретое любопытство не давало ей хода назад, постучала в дверь и окликнула хозяев, но никто не открыл.

— Иногда мужчины снимают себе номер, чтобы не показываться в заведениях, – сказала Митат.

— Вроде этого?

— Обычно лучше, – поправилась Митат. – Ни одна из моих знакомых не пошла бы в такую дыру. Хотя если бы хорошо заплатили…

Амат хлопнула по двери ладонью. Дерево было твердым, звонким. «Замок, – подумала она, – можно и взломать, при правильном подборе инструментов. Если имеется в этом убогом тайнике что-то стоящее таких мер». Горло ей на миг свело нечто вроде ужаса.

— Бабушка, нам пора.

Амат приняла позу согласия, поворачиваясь к улице. К любопытству добавилось облегчение: убежище поэта осталось позади. Шагая в караульное здание, она размышляла о том, что находится за той дверью, как это может пригодиться в ее тихой войне и хочет ли она сделать тайное явным.

В летние города пришла зима. Опали последние листья, голые деревья подготовились к долгим ночам сна. По улицам молочной дымкой разлились холодные туманы. Маати стал надевать плотные одежды из шелка и чесаной шерсти, хотя и не самые теплые: даже самая злая сарайкетская стужа была мягче северной весны. Иными ночами они с Лиат бродили по улицам, обнявшись для тепла, но и тогда в воздухе редко виднелся парок от дыхания. В Патае, в школе, а потом у дая-кво – бо́льшую часть жизни Маати провел в холодном климате, но постоянная жара Сарайкета его изнежила, и теперь он ощущал холод острее, чем раньше.