Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 319 – Дэниел Абрахам

— У тебя больное сердце. А здесь нет ни трав, ни бани. Я ничем не могу тебе помочь, – ответила она устало.

Маати почувствовал, как улыбка сползла с его губ. В глазах Эи задрожали слезы. Поэт изобразил позу отрицания.

— У тебя плохой цвет лица, скачет пульс. Твоя кровь загустела, стала темной. Такая у меня работа, дядя, – замечать признаки болезни и делать выводы. Сейчас я смотрю на тебя и вижу человека, чья кровь течет все медленнее.

— Не выдумывай, все со мной хорошо. Я просто не выспался. Уж ты-то должна понимать разницу между недугом и усталостью.

— Я не…

— Я здоров! – выкрикнул поэт, хлопнув по подлокотнику. – Нельзя нам бежать прямиком в пасть зимы. Ты больше не целительница. Забудь об этом. Ты поэт, спасительница народа.

Она взяла его руку и стала нежно гладить. Оба молчали, и в комнате наступила тишина, лишь пламя потрескивало да ладонь чуть слышно шелестела по коже. Одна слеза все-таки выкатилась, оставив на щеке Эи черную дорожку. А Маати и не замечал, что она подводит глаза сурьмой.

— Ты самая драгоценная из моих учениц, – тихо сказал он. – В мире не было еще поэта важнее тебя.

— Я просто женщина. Работаю изо всех сил, но я устала, а тьма вокруг все сгущается. Если не могу справиться со всеми бедами, дай помочь хотя бы тебе.

— Со мной все будет хорошо. Я уже не молод, но умирать пока не собираюсь. Вот закончим пленение, и тогда вози меня хоть по всем баням Империи, я слова против не скажу.

По щеке Эи пробежала еще одна слеза. Маати осторожно промокнул ее рукавом.

— Не тревожься. Если хочешь, я буду отдыхать побольше. Притворюсь, что мои кости хрупкие как стекло. Тебе нельзя отвлекаться и думать обо мне. Люди Хайема – вот кому нужна твоя забота.

— Можно мне съездить в Патай за травами?

— Нет, нельзя.

— Тогда пошлем за ними Большую Ке. Не могу же я стоять в стороне и ничего не делать.

— Ладно-ладно. – Маати примирительно поднял руку. – Подождем до утра и поговорим с Большой Ке. А может, завтра ты поймешь, что я переутомился, и мы забудем об этом.

Его слова ничуть не успокоили Эю. Наконец она ушла. Стемнело, и Маати стало совсем тоскливо. Он был как чужой в этом притихшем, неподвижном мире.

Сына он потерял, друзья стали врагами. В целом мире не найти человека, к которому относились бы с таким презрением. Эя, конечно, ошибается. Сейчас он здоров, но пройдет время, и его одолеют недуги. Все смертны. Большинство уходит в забвение, а тех немногих, кто остается в истории, не всегда вспоминают добрым словом.

Маати поднес к пламени очага ночную свечу. Фитилек загорелся, воск зашипел, капая на угли. Поэт взял свою книгу, сел поближе к огню и начал читать.

Я, Маати Ваупатай, – один из последних людей, владевших некогда силой андатов. Ныне таких, как я, осталось лишь двое.

Это уже неправда. Поэтов трое, и одна из них – женщина. С тех пор как его перо начертало эти строки, мир изменился. А сколько еще из того, что написал Маати, устарело, невозвратно кануло в прошлое? Он медленно читал, следя за ходом своих размышлений. Свеча лила на бумагу теплый свет, буквы уплывали вглубь страниц, словно те были гораздо больше и находились где-то вдалеке. Пламя грело ноги, превращая твердое дерево в пепел мягче снега.

Старый поэт не ожидал, что в его книге столько желчи. В этих строках, подумал он, сквозит ненависть. Вряд ли Маати вкладывал ее в слова намеренно, и все же, сидя наедине со своим больным сердцем, он ясно видел, что она там есть. Он ненавидел Оту и гальтов, это вполне понятно, но, кроме них, – Семая. И Лиат, о которой писал очень часто и в таких выражениях, которых она не заслужила. Ненавидел богов и весь мир. А значит, с болью признал Маати, ненавидел себя самого. Последнюю страницу он читал в слезах.