Книга Марго-королева любви, страница 18 – Алексей Фирсов

Наша первая личная встреча проходила в покоях королевы-матери. Жанна долго, бесцеремонно изучала меня своими колючими, фанатичными глазами. Она смотрела не на принцессу, не на девушку, а на племенную кобылу, которая должна была выносить наследников для ее драгоценного протестантского дела.

— Она слишком накрашена, мадам, — сухо, сопровождаемая тяжелым, булькающим кашлем, произнесла Жанна, обращаясь к моей матери. — Под этим слоем флорентийской пудры врятли можно разглядеть ее истинное лицо. И этот корсет… он деформирует внутренности. Как она будет рожать здоровых детей, если ее грудная клетка сдавлена, как в испанском сапоге?

Я вспыхнула от негодования, но мать лишь мягко, по-змеиному улыбнулась.

— Ах, моя дорогая сестра, — пропела Екатерина Медичи своим самым сладким голосом, от которого у меня обычно мороз пробегал по коже. — Молодость так любит украшать себя. Маргарита — цветок нашего двора. Но уверяю вас, ее бедра достаточно широки, а кровь — горяча. Она подарит Наварре прекрасных принцев.

Жанна презрительно фыркнула и приложила к губам простой батистовый платок. На белой ткани осталось розоватое пятно крови из ее гниющих легких.

Не нависть между нами вспыхнула мгновенно. Я ненавидела ее аскетизм, ее пуританскую злобу и то, как она смотрела на меня — как на грязную католическую девку, недостойную ее сына. Она же видела во мне воплощение всех пороков дома Валуа. Но политика связала нас крепче любых цепей. Жанна приехала в Париж, чтобы торговаться за условия брачного контракта, и моя мать уступала ей шаг за шагом, усыпляя ее бдительность своей елейной покорностью.

Екатерина Медичи умела ждать. Она плела свою паутину медленно.

Я помню тот день, когда мать решила сделать Жанне подарок. Это было так трогательно, так изысканно.

— Мадам, — сказала Екатерина, когда после очередных изнурительных переговоров Жанна собралась уходить. — Парижский воздух так дурно влияет на вашу грудь. Вы кашляете. Я приказала моему личному парфюмеру, мэтру Рене, изготовить для вас особенные перчатки. Тончайшая испанская кожа, пропитанная целебными эссенциями, которые облегчат ваше дыхание.

В руках матери лежала шкатулка из черного дерева. Она открыла ее. На красном бархате покоились перчатки удивительной красоты. От них исходил сильный, дурманящий аромат. Это был запах амбры, флердоранжа и чего-то еще… чего-то тяжелого, сладковато-металлического, от чего у меня на мгновение закружилась голова.

Жанна д'Альбре, презиравшая роскошь, все же была женщиной. И она, как наивная дура, приняла этот дар. Она сама натянула их на свои сухие, костлявые пальцы, глубоко вдыхая аромат.

— Вы очень добры, мадам, — сухо поблагодарила она, и это были последние слова, которые она сказала моей матери.

Через три дня королева Наваррская слегла.

Сначала говорили, что парижская сырость окончательно добила ее слабые легкие. Потом поползли шепотки о плеврите. Жанна кричала от боли. Ее агония была страшной, она задыхалась, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Врачи пускали ей кровь, ставили банки, но ей становилось только хуже. Ее рвало желчью и кровью.

Она умирала пять дней. И на пятый день, душным июньским утром, ее не стало.

Когда весть о ее смерти разнеслась по Лувру, двор замер. Гугеноты были в панике, подозревая отравление, но лекари, купленные золотом моей матери, в один голос клялись, что королеву свел в могилу запущенный абсцесс в легких.