Книга Марго-королева любви, страница 16 – Алексей Фирсов

Другие шептались, что забрало золоченого шлема просто приоткрылось само, и злой рок направил острые, как бритва, щепы прямо в лицо отца.

Я не видела самого удара из за спин фрейлин. Я услышала только крик. Это был не человеческий крик, а рев смертельно раненого зверя, от которого у меня кровь застыла в жилах. Огромная щепа вонзилась отцу прямо в правый глаз, пробив глазное яблоко, и глубоко ушла в мозг, другая вонзилась в лоб.

Ристалище превратилось в сумасшедший дом. Отца, залитого кровью, которая густыми багровыми толчками хлестала сквозь пальцы, снимали с коня. Его доспехи, еще минуту назад сверкавшие на солнце, были перепачканы вязкой, липкой грязью.

То, что последовало за этим, было хуже Дантова ада. Десять дней. Десять долгих, мучительных дней король Франции гнил заживо в своих роскошных покоях во дворце Турнель.

Лучшие умы Европы собрались у его постели. Великий анатом Андреас Везалий, специально присланный испанским королем, и наш мэтр Амбруаз Паре. Эти светила науки суетились вокруг постели, как мясники на бойне. Я помню, как однажды тайком пробралась к дверям его спальни. Запах… Боже милосердный, этот запах будет преследовать меня до самой могилы. Сладковато-гнилостный, тошнотворный смрад разлагающейся плоти, гнойного сепсиса. Пахло смертью, прокисшим вином и сукровицей.

Хирурги приказали отрубить головы четверым преступникам в тюрьме Шатле. Они вбивали обломки копий в их мертвые глаза под тем же углом, пытаясь понять, как извлечь занозу из головы монарха, не повредив мозг окончательно. Но все их попытки вытащить острые фрагменты щепы из глаза отца натыкались на его чудовищную, непереносимую боль. Когда щипцы касались раны, отец кричал так, что стекла дрожали в свинцовых переплетах. Этот сильный, властный мужчина сучил ногами, как раздавленное насекомое, умоляя о смерти, умоляя прекратить пытку.

Осколок нельзя было извлечь. Гной медленно пожирал его мозг. Лицо короля распухло, став багрово-черным, правый глаз вытек желтоватой слизью на подушку. 10 июля 1559 года Генрих Второй испустил дух. И в этот момент вместе с его последним, хриплым вздохом, умерла прежняя Франция.

Его смерть открыла ящик Пандоры. На трон сел мой болезненный, слабый брат Франциск, и стервятники почуяли кровь. Гизы, Бурбоны, Монморанси — они вцепились в горло друг другу, прикрываясь святыми лозунгами.

Я сижу у камина и думаю о гугенотах. О католиках. О всех тех, кто уже столько лет рвет нашу страну на кровавые ошметки. Они называют себя истинно верующими. Гугеноты поют псалмы Давида, идя в бой. Католики служат мессы перед тем, как резать глотки младенцам в колыбелях.

Какое невыразимое, тошнотворное лицемерие. Они говорят о милосердном Боге, о Христе, который учил подставлять другую щеку. Но я видела, как люди с именем Иисуса на устах вспарывают животы беременным женщинам-еретичкам, чтобы намотать их кишки на пики. Я видела, как протестанты сжигают священников заживо, поджаривая их на медленном огне, словно каплунов к рождественскому столу, радостно распевая свои гимны.

Как Господь допускает это? Если Он сидит там, на Своем золотом троне в небесах, неужели Ему нравится запах горелого человеческого мяса? Неужели крики женщин, которых насилуют на алтарях разграбленных церквей, звучат для Него слаще ангельских хоров?