Книга Марго-королева любви, страница 20 – Алексей Фирсов

В ту ночь я окончательно поняла, чья я дочь. Во мне текла кровь не только безумцев Валуа, но и флорентийских отравителей. Я была дочерью чудовища, для которого человеческая жизнь стоила не больше, чем пара надушенных перчаток. И если я хотела выжить в этой бойне, мне нужно было стать еще страшнее, еще хитрее, чем она.

На следующий день я приказала сжечь все свои перчатки. Я больше ни когда, до самой старости, не носила их, предпочитая морозить руки, но чувствовать кожей то, к чему я прикасаюсь. Ибо в Лувре смерть могла прятаться даже в самом изысканном подарке, завернутом в бархат и пропитанном сладким ароматом флердоранжа.

глава 10. Торг

У каждой женщины при дворе Валуа была своя цена. Одни стоили титула барона для своего плешивого мужа, другие продавались за сундук флорентийских шелков, третьи, совсем уж дешевые девки, раздвигали ноги за пригоршню золотых экю или просто из страха. Я всегда знала, что стою дорого. Но только в душный, пропитанный грозой августовский день 1572 года я поняла, какова истинная цена принцессы крови.

Официальное оглашение нашего брака и подписание контракта проходило в Малом совете. Воздух в комнате был таким плотным и горячим, что, казалось, его можно резать ножом и подавать на блюде. Окна были плотно закрыты из за страха короля перед сквозняками. Мухи, жирные, навозные мухи, лениво кружили над длинным дубовым столом, садясь на пергамент и золотые чернильницы.

Я стояла у окна, затянутая в парадный корсет, который сдавливал мои ребра так, что я могла дышать только короткими, поверхностными глотками. На мне было платье из тяжелой золотой парчи, стоившее целое состояние, но в этот момент я чувствовала себя голой. Я была товаром. Куском отборного, молодого мяса, выложенным на прилавок.

С одной стороны стола восседала моя семья. Карл IX, бледный, потный, с безумным блеском в желтоватых глазах, то и дело нервно почесывал покрытую язвами шею. Рядом с ним, неподвижная, как паучиха в центре паутины, сидела мать — Екатерина Медичи. Ее глухое черное платье всасывало в себя свет. С другой стороны стола расположились они — гугеноты.

После смерти Жанны д'Альбре, которую спешно и без почестей закопали, Наваррский стал полноправным королем. Теперь он сидел напротив моего брата. Он сменил свой потертый кожаный колет на черный бархат, но от этого врятли стал выглядеть аристократичнее. Он все равно походил на дикого кабана, которого силой нарядили в кружева. За его спиной возвышался адмирал Гаспар де Колиньи — духовный лидер еретиков. Старый, сухопарый, с лицом, изрубленным морщинами, как кора старого дуба. Колиньи смотрел на нас с ледяным презрением фанатика, уверенного, что сам Бог диктует ему условия.

Начался торг.

Они даже не смотрели на меня. Я была лишь предметом сделки, вещью, которую передавали из рук в руки.

— Триста тысяч золотых экю, — скрипучим, сухим голосом произнес Колиньи, постукивая костлявым пальцем по пергаменту. — Таково приданое принцессы, оговоренное ранее. Плюс земли Арманьяка и отмена всех долгов Наваррского дома перед короной Франции.

— Вы требуете слишком много, адмирал, — мягко, по-кошачьи промурлыкала моя мать, не меняя позы. — Триста тысяч экю — это казна небольшой страны. А Франция истощена вашими... религиозными спорами. Двести тысяч. И земли Арманьяка останутся под юрисдикцией короны.