Книга Самая милая пара, страница 3 – Мэри Кубика

На заднем дворе, у дальнего края участка, протекает река, вдоль которой проходит общественная пешеходная и велосипедная дорожка. Поначалу, когда мы только переехали, нас беспокоило некоторое отсутствие приватности. Дорожка приводит к нашему участку разных людей: незнакомцев и случайных прохожих. Большую часть года это не проблема, потому что кроны деревьев обеспечивают уединение. И только когда листья опадают, мы открываемся посторонним взглядам. Но, с другой стороны, вид на реку компенсирует это небольшое неудобство.

— Закрыл, – говорю я, имея в виду двери, и Лили спрашивает, включил ли я сигнализацию.

Мы прожили здесь несколько лет, и я уже не помню, когда включали сигнализацию, так что ее вопрос немного неожиданный.

— Все в порядке?

— Да, все хорошо. – Лили говорит, что раз уж у нас есть сигнализация и мы платим за нее, то почему бы нам ею не пользоваться. Вообще-то жена права, просто раньше она об этом не вспоминала.

Я включаю сигнализацию, обхожу весь первый этаж, выключаю свет. На все уходит минута, вряд ли больше. Закончив, поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Лили уже выключила свет в спальне и стоит у окна, спиной к двери. Раздвинула пальцами жалюзи и всматривается в ночь.

Я неслышно подхожу к ней сзади, кладу руку ей на поясницу.

— На что ты смотришь? – Наклоняюсь, опускаю подбородок на ее плечо и тоже смотрю в щель.

Она вдруг отступает от окна и отдергивает руку от жалюзи. Я ее напугал. Лили инстинктивно сжимает кулаки, словно уже готова ударить меня.

Я делаю шаг назад и в сторону, уклоняясь от удара.

— Спокойно, Рокки.

Лили замирает с поднятыми руками.

— Черт, извини, – говорит она, поняв, что едва не ударила меня. Похоже, мы оба немного ошарашены.

— Что это было? – спрашиваю я и мягко беру ее за руки. Обычно Лили спокойнее. Вот такой, как сейчас, я никогда ее не видел.

— Не знала, что это ты.

— А кто еще это мог быть? – в шутку спрашиваю я. Кроме нас, в доме никого нет.

— Я не слышала, как ты поднялся. Думала, ты еще внизу, – объясняет она, не отвечая прямо на мой вопрос.

Конечно, это не объяснение.

— Что ты там увидела? – спрашиваю я, глядя мимо нее на окно.

— Мне показалось, я что-то услышала.

— На что это было похоже?

Лили говорит, что и сама не знает. Просто что-то услышала. Мы стоим, молчим, прислушиваемся. Сначала ничего, потом откуда-то издалека доносятся голоса. Кто-то смеется. Опять подростки дурачатся на дорожке. Это уже не впервые. Ничего плохого они не делают, но несколько раз мы находили окурки и пустые бутылки. Я отношусь к этому спокойно – сам был таким и отчебучивал кое-что похуже.

Я иду к кровати, отворачиваю одеяла.

— Это всего лишь дети. Бояться нечего. Давай, ложись.

Она отворачивается от окна, ложится рядом, но я все еще ощущаю какое-то ее беспокойство. Как будто мое объяснение ее не убедило.

Должно быть, я уснула с включенным телевизором. Не знаю, что смотрела, но, когда очнулась, шли десятичасовые новости. Экран в темной комнате светится аляповатым пятном, звук гремит на весь дом. Лежу на диване, полузакрыв глаза. Сегодня в городе загорелся и обрушился многоэтажный жилой дом. На южной окраине произошла перестрелка. Это все плохие новости. Их показывают потому, что люди хотят видеть такое. Это болезнь. Дело не в том, что мир изначально плох или что плохое случается чаще, чем хорошее. Дело в том, что нас привлекает плохое. Смерть продается. Я выключаю новости. Терпеть их не могу.