Книга Лесная обитель, страница 228 – Мэрион Зиммер Брэдли

Лициний наклонился и в свой черед поцеловал дочь.

— А если ты так и не родишь сына, детка, что с того? Поверь, ты мне дороже десятка сыновей.

— Подумай о наших дочках, – увещевал Гай. Юлию захлестнуло отчаяние.

— Да ты на Секунду никогда и внимания-то не обращал! Что тебе теперь до остальных дочерей? Тебя заботит только то, что я не смогла родить тебе сына.

— Нет, – очень тихо проговорил Гай. – У меня нет нужды в сыне. А теперь тебе надо поспать. – Он поднялся на ноги, глядя на жену сверху вниз. – Сон исцеляет все горести, поутру ты почувствуешь себя лучше.

Но Юлия его словно не слышала: ей все вспоминались тонкие, безупречные, словно изваянные резцом черты ее малыша.

Потекли неделя за неделей. Юлия выздоравливала медленно. Гай с удивлением обнаружил, что он не столько печалится о потере, сколько переживает за жену, которая все никак не утешится. Когда Секунда появилась на свет, он был в отъезде – и не питал к ней особенно глубокой привязанности. Кроме того, долго сокрушаться об утрате одной из четырех девочек у него не получалось.

Однако ж, когда он думал о сыне, которого они с Юлией потеряли, он поневоле вспоминал о своем ребенке от Эйлан. В римском обществе при отсутствии наследника нередко усыновляли здорового мальчугана из другой семьи. Если у Юлии детей мужского пола не будет, а после беседы с лекарем это выглядело очень вероятным, она вряд ли станет сильно возражать, если муж признает сына Эйлан. Он ведь и дочек тоже любит, хотя и не испытывает по отношению к ним того неодолимого чувства душевной близости, что тесно связало его с сыном и первенцем.

Ну да будет еще достаточно времени об этом подумать, когда Юлия окончательно окрепнет. Надеясь хоть чем-то отвлечь ее от горестных мыслей, Гай согласился свозить Юлию в паломничество к святилищу Богини-Матери под Вентой, но путешествие не поправило ее здоровья и не утолило печали. Когда же Гай предложил всей семьей переехать обратно в Лондиний, Юлия отказалась.

— Здесь похоронены наши дети, – заявила она. – Я их не покину.

В душе Гай считал, что это по меньшей мере глупо. При том, что местные племена верили, будто вход в Иной мир открывается в земле силуров, молодому римлянину казалось, что нет на земле такого места, которое находилось бы дальше от Страны Мертвых или ближе к ней, нежели все прочие. Однако Гай уступил прихоти жены, и семья осталась на вилле Северина.

В конце года пришло известие о смерти Агриколы.

«Как любит повторять Тацит, – писал Лициний Коракс, – “человеческой природе свойственно питать ненависть к тем, кому мы нанесли оскорбление”. Но даже наш Божественный Император не нашел, чего можно было бы поставить Агриколе в вину, дабы оправдать свой гнев, так что нашему другу удалось избегнуть открытой опалы. Более того, во время последней болезни Агриколы император проявлял по отношению к нему необыкновенную заботу, и хотя ходят слухи, будто военачальника отравили, сам я думаю, что у него разбилось сердце при виде бесчестья Рима. Возможно, ему повезло, что он вовремя умер, а нам очень скоро придется пожалеть, что та же участь не постигла и нас. Радуйся, что ты в Британии, вдали от всех глаз…»

В следующем году Лициний вышел в отставку и переехал жить к дочери и зятю, так что к вилле Северина пристроили еще одно крыло. А для Гая это был последний год службы в должности прокуратора, отвечающего за снабжение армии. Прежде он надеялся, что по окончании этого срока сенатор Маллей сумеет добиться для него назначения на пост более высокий, но новости из Рима поступали тревожные. Император день ото дня становился все более деспотичным и подозрительным. Домициан показал себя неплохим военачальником, но, по-видимому, счел свои победы свидетельством божественного покровительства и теперь вовсю усердствовал (как писал двоюродный брат Лициния Коракс), пытаясь лишить сословие патрициев последних остатков власти.