Книга Божьим промыслом. Серебро и олово, страница 147 – Борис Конофальский

— И с кем же ты думаешь она якшалась? — холодно интересуется генерал.

Но Сыч, на сей счёт, ничего прямо говорить не хочет, может боится, может ещё что, и посему лишь произносит уклончиво:

— Экселенц, это дело надо прояснять.

— Ну так проясняй.

Ламме ушёл беседовать со сторожем. А у него даже помыться с дороги сил не осталось. Так пошёл в спальню в дорожной пыли, едва умывшись. И при том была только одна у барона мысль: лечь и заснуть.

«Побыстрее бы».

⠀⠀

Вроде и спал долго, да, кажется, не выспался. Петухи отпели давно, солнце через окно уже накаляло спальню, жена два раза заглядывала, а он не вставал. Сил за ночь не прибавилось. Усталость так и не ушла. Раньше вскакивал, потому что дела нужно было делать, его словно огонь изнутри жёг, а теперь… Сыч, наверное, уже из сторожа всё вытряс. Брюнхвальд с докладом о разгроме воров явился, письмо от епископа дожидается — всё не интересно. Сыновья опять орали внизу во весь голос. Дураками растут, совсем не похожи на юного графа. И посему ему уже с утра… Было скучно.

А всё потому… Потому, что… Эта женщина сбежала от него. Потому что сбежала с деньгами, что отведены на церковь. Потому что сбежала не одна? Не одна… Ну, а как женщина могла одна на такое решиться? Ему даже думать обо всём этом было неприятно. А ещё горько из-за того, что эта женщина… Оказалась вовсе не такой, какой он её себе представлял. И не одна она…

«Людишки шваль. Шваль…».

И с этим он ничего не мог поделать. А тут в спальню снова заглянула баронесса.

— Господин мой, вы проснулись?

— Что вам? — холодно спрашивает барон, даже не взглянув на супругу.

— Письмо пришло. — Она подходит к постели. — Кажется, важное.

Одного взгляда на бумагу ему было достаточно, чтобы понять, что письмо и вправду важное. Лента в цветах Ребенрее, оттиск герба герцога.

— Читайте, — говорит генерал.

— Я? — удивляется супруга. Вообще-то Волков, никому не позволял читать подобные письма. Но так как барон ей не ответил, она аккуратно разрывает конверт и начинает.

«Барон. Друг мой, да хранит вас Бог, моё путешествие продолжается, и я постепенно двигаюсь к вашим пределам. Ах, если бы вы только могли знать, что это за скука, путешествовать по унылым местам с унылыми спутниками. Местные сеньоры одновременно и напыщенны, и жадны, на их обедах мне даже подали чечевицу с подливой, слава Господу, хоть не просо, и при том говорят они все такие длинные и нудные тосты. Мы с де Вилькором сразу вспоминали вас и вашего фон Готт, вот был бы он с нами, послушали его бы его местные дураки, поучились говорить тосты. А на одном из балов, что давали в мою честь в Габенсбахе, играло всего четыре музыканта. Где они отыскали этих убогих, одному Богу известно. А было в тот вечер жарко, так одному из этих олухов, самому старому, ещё и плохо стало…. Отпаивали его самым дрянным вином. Видно, в наказание за его немощь. Господи, мне было так весело, что едва не заснул на том балу. А дочери местных сеньоров поразительно глупы, что с ними поговорить абсолютно не о чем, и одеваются они как моя бабушка, и так пугливы, что и юбок приподнять не позволяют себе в танце. Что уж говорить про иное. А их матери заранее сообщают, что их дочери танцуют только приличные танцы. Но тут же подсовывают своих дур ко мне поближе. А уж если те и танцуют, то только под присмотром родни. Барон, если бы вы знали, как я скучаю по Вильбургу. Одно у меня утешение, это де Вилькор, да и он мне говорит, что скоро помрёт от того пойла, что местные сеньоры и городские патриции называют вином. Хотел уже повернуть домой, но мой цербер, мой дядя Бернард, требует продолжать путешествие, говорит, чтобы я познакомился со всем югом нашей земли, тем более что мы, Малены, вышли оттуда. В общем мы едем к вам не так быстро, как я рассчитывал, и будем в Малене дней через десять. Не ранее.