Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 72 – Борис Конофальский

«Так и нет его!».

Ипполит всё делал быстро, руки у него, конечно, золотые.

Сын тоже держался, хоть ему было и нелегко, он всхлипывал, когда игла пронизывала кожу, и чуть подвывал, когда доктор протягивал через неё нить. Но, в общем, был молодцом. Даже баронесса, и та сдерживала слёзы, стояла, смотрела на всё.

А когда дело было кончено и ребёнку дали снотворного и унесли наверх, она вернулась к супругу и доктору, что сидели за столом и пили кофе. И говорит им:

— И что же, теперь у него шрам на всю жизнь? — она ещё переполнена эмоциями. — На лице… Вот так вот и останется?

— Я шил стежками мелкими, — говорит ей доктор. — Пусть то и дольше, тяжелее для чада, но зато рубцы будут мельче.

— Значит, шрам будет большой? — в голосе матери снова слышатся слёзы.

— Будет… немалый, — отвечает ей Ипполит.

— Ничего, то не уродство, — вдруг говорит Волков. — Ещё и хвастать будет. Рассказывать, что получил удар мечом на дуэли.

Она смотрит на него осуждающе: Господи, что этот человек несёт? Но в этот раз не спорит с супругом, а подходит к нему и берёт его чашку с кофе. Делает глоток, потом ещё один… и ещё… и все глотки большие. Когда ставит чашку, Волков удивляется: половины чашки как не было. И тут он вспоминает и спрашивает:

— А где же наш барон?

— Прячется где-то. Он всегда так делает, когда набедокурит, — отвечает супруга.

— Велите разыскать, — распоряжается генерал. Он снова заглядывает в чашку и понимает, что кофе придётся варить ещё. — И барона и конюха ко мне, я хочу знать, что там произошло.

* ⠀* ⠀*

— Олаф… — Волков делает ему знак: присядьте. Бернбахер тут же садится на углу стола, он чуть насторожён. Он уже слыхал о случившемся, конечно, и теперь гадает, для чего его звал господин. — Скажите мне, как учатся мои сыновья?

— Ох, — тот прежде вздыхает. — Что тут сказать, господин? Учатся они без радости. Нет, не то чтобы глупы… наоборот, умны, а господин Генрих Альберт так вообще хитёр, но только уж больно… — он замолкает.

— Говорите уже! — настаивает барон.

— Господа ленивы, — отвечает учитель. — Всё делать соизволяют через силу, из-под палки.

— Ну, вы же научили их читать?

— Научил, научил… — соглашается не без гордости Бернбахер. — Читать они умеют, а господин Генрих Альберт так слова слагает уже весьма споро, — это Волков и сам слышал. — Пишут уже кое-что, но я им чернил не даю, один раз дал, так только бумагу испачкали; пишут углём и иглой на воске. Уже и цифири их обучил. Цифры различают господа, Генрих Альберт на пальцах счёт учит, у него получается.

— А барон что?

— Барон? — тут учитель задумывается. — Барон, если что не по его нраву, если что не получается, так сразу злится.

— Злится, значит?

— Бранится сразу, иной раз и замахивается, — продолжает учитель. — Но я такого не допускаю, а вот слуги от него терпят всякое. Да, всякое.

Волков и сам пару раз замечал за сыном подобное. Матушка, как и всякая матерь любящая, отмахивается: ничего, ребёнок ещё. Отец тоже внимания не обращает, ему не до того, дел много. Но вот и до детей руки у отца дошли.

— Как Хайнц поправится, прошу вас, Олаф, мы с ним поедем в Ланн, к тётке и сестре, там его устроят в монастырь. Не хочу оставлять его там одного, — тут он добирается до сути разговора: — Вы ему будете там надобны. Там также и племянник мой, граф Мален, обучается. Будете при них. Так надо, так мне будет спокойнее.