Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 70 – Борис Конофальский

— Да?

— Да, — тут же продолжает банкир. — Ежели вы меня исключите из того списка, поверх всего… — он снова указывает на бумаги, — поверх этого я ещё готов предложить… пятьсот талеров.

— Может, всё-таки тысячу? — интересуется Волков как бы между прочим, сам тем временем снова заглядывая в бумаги.

— Тысячу. Конечно, тысячу, — сразу соглашается тот, — завтра же будут вам привезены, — заверяет его банкир.

— Кёршнерам завезите, — не отрываясь от бумаг, отвечает ему барон. — Всё, ступайте.

— До свидания, господин барон, — банкир и его спутник начинают пятиться к двери. — Здравия вам, вашим деткам, супруге вашей.

«Может, и зря я его вычёркиваю. Может, он и вправду причастен к разбоям Вепря. Может, денег ему давал на лодки и на наём ватаги. Может, имущество помогал сбывать. Ладно, уже слово дано». Волков отбрасывает бумаги. Их теперь можно сжечь. А в результате почти три тысячи талеров. В общем, всё шло так, как он и не планировал даже. Он при помощи этого списка думал придавить хвосты всем этим маленовским холуям в городе. И хвосты будут придавлены, да и прочие мелочи в придачу ко всему. Вон как всё интересно оборачивается. Уже сегодня, генерал был абсолютно уверен в этом, весть о том, что новый прокурор вскоре начнёт дознание по делам Вепря, дознание с обысками и допросами, разлетится по Малену. И что Эшбахт будет его контролировать… и не просто от злобы своей, а по воле самого курфюрста! И кто же в том усомнится, если наследник титула все два дня празднеств Эшбахта от себя ни на шаг не отпускал.

И что-то подсказывало генералу, что банкир — не последний визитёр из списка.

«Список Гумхильда, — тут он усмехается. — А неплохо звучит! Только жалко, что сенатор людишек в него вписал мало!».

* ⠀* ⠀*

Крики на весь двор, суета, детский ор. Генерал как раз пересчитывал деньги, которые были надобны для доведения до ума замка, как он обещал архитектору. Он надеялся, что то будут последние деньги, что пойдут на строительство. Волков оторвался от дел, поднял голову и ждал, чтобы узнать, что происходит. И тут один из конюхов заносит на руках в дом орущего Хайнца. А у того всё лицо в крови. И, конечно же, на крик своего чада со второго этажа по лестнице орлицей кидается баронесса.

— Господи, что?! — кричит она. — Что с ним?! — бросается к конюху и вырывает ребёнка у того из рук. — Дай, дай сюда! — заглядывает Генриху Альберту в лицо. А то всё в крови. И воет: — О-о-о-о-о… Господи-и! — и орёт на конюха: — Что с ним?! Кто так с ним?!

А тот рот открыл, глаза выпучил и ничего от страха не говорит. Волкова же весь этот ор и ужас раздражают, он хочет знать, что с его сыном. Он встаёт, подходит к жене и забирает у неё ребёнка: позвольте, душа моя. Лицо у Хайнца всё залито кровью, она стекает по голове за уши на шею и капает отцу на одежду, на пол. Но теперь ребёнок в руках у человека опытного, видавшего десятки своих и чужих ран.

«Глаза? Глаза, слава Богу, целы!».

На лбу, меж бровей и на переносице — глубокое рассечение, рваное, оттуда и хлещет кровь. Кровь повсюду. На полу, на руках матери, на его одежде. За нею не видно лица ребёнка, не видно ран. Барон кричит на кухню:

— Мария! Воду, полотенце! — потом конюху: — Беги к Брандту, пусть сюда явится, кожу нужно зашить.

— Господи, Господи! — причитает баронесса, стоя рядом.