Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 71 – Борис Конофальский

— Прекратите рыдать уже! — оборачивается Волков к жене, он спокоен и холоден.

А сын думает, что это отец ему говорит, и, стараясь не кричать, но через слёзы, вздрагивая и всхлипывая, произносит:

— А-а-а… Но мне же больно! А-а…

— Ничего, кость у вас цела, глаза целы, а боль… Это ещё не та боль, чтобы мужчина кричал, — и покачивает сына на руках. — Вы же, кажется, муж? Воин? Рыцарь? Держите свой крик при себе, ландскнехты и горцы в строю не позволяют кричать даже тем, кому пикой проткнули живот. Вот если бы вам проткнули живот… — тут прибежала Мария с тазом и полотенцами, она начинает вытирать лицо мальчика от крови. Но баронессе не нравится, как она это делает, мать вырывает тряпку из рук ключницы, теперь вытирает сама. А отец пытается успокоить Генриха Альберта. — А у вас это… это и не боль, а ерунда.

— Нет, папенька, мне больно! — не соглашается ребёнок, но по настоянию отца он уже не кричит, а лишь всхлипывает. Кажется, он успокаивается понемногу.

— Так что же с вами произошло? — Волков, конечно, волнуется — а кто бы не волновался за своего сына? — Ну, говорите!

— Папенька, меня мерин лягнул!

— Что же вы за рыцарь такой? — отец не бранит сына, а скорее успокаивает. — Разве вам не ведомо, что к лошадям нельзя подходить сзади, бить их сзади, кричать, хватать их за хвосты или ещё что подобное. Лошадь, ежели вас не видит, то пугается… Оттого и бьёт всякого, кто подбирается к ней с крупа.

— То мне ведомо, — тут Хайнц снова срывается в плач. — Так меня на мерина Карл толкнул!

Волков оглядывается. Старшего сына нет в покоях.

«Прячется мерзавец где-то! Будь он не виноват, так сейчас тут был бы!».

Но, слава Богу, Ипполит в то время был у себя, он прибежал со всем необходимым. Первым делом дал Генриху Альберту болеутоляющее, потом уложил его на стол и просил себе ламп.

— Батюшка, мне будет больно, да? — кровь уже текла не так обильно, и мальчишка косился на приготовления врача, особенно на его кривую и страшную иглу.

— Вам придётся терпеть и не дёргаться, — говорит чаду отец. — Иначе Ипполит может вас уколоть. Но я буду с вами.

— Батюшка… Батюшка… Держите меня за руку, — сын ищет своей ручонкой руку отца. — Где вы?

— Конечно же, Хайнц, — говорит генерал и берёт сына за руку. — Я тут, с вами. Я с вами.

— Батюшка, а может, ещё позовём нашего попа? — лепечет ребёнок, видя уже над собою приготовления молчаливого и сосредоточенного доктора Брандта.

— Полагаю, что ещё рано, — бесстрастно отвечает отец. — Не волнуйтесь, я сам буду за вас молиться.

— А матушка? — ребёнок верит головой в поисках матери, но отец возвращает его голову в надобное положение.

— Она тоже тут, не волнуйтесь.

— Я тут, Хайнц, тут, мальчик мой, — женщина всё ещё не сдерживает слёз. — Я тоже молюсь за вас. Молюсь.

Конюх тоже тут, и генерал тогда спрашивает:

— Что у вас там произошло?

— Господин! — тот прикладывает руку к груди. — Ни сном ни духом; чистил денник у вашего вороного… его вывел, к коньку привязал пока. А господа молодые по конюшне бегали, играли, вы же знаете, они всегда у нас там играют. Я-то убираюсь, и вдруг крик… Вот и всё, а вороной ваш, он же тихий… За ним никогда такого… На него и не подумал бы… Видно, напугался чего… Или ещё что…

Вороной и вправду тихий конь, смирный. Генерал оглядывается: барон в столовой так и не появился.