Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 167 – Борис Конофальский

А генерал ей рассказывает:

— Хуберт Гейзенберг говорил, что герцог ему обещал, как только я ему буду не нужен, так лена меня и лишит, придумает для того повод, то он при многих людях говаривал. И если так, что тогда у ваших сыновей останется? Какое моё наследство? Что я им должен оставить?

— Так, может, врал! — всё ещё не верит супруга. И сама себя убеждает: — Так врал же! Чего старик по-пьяному не соврёт. А он большой был любитель выпить вина. Я его с детства помню. Тут нужно у герцога спрашивать. Говорил ли он ему такое, обещал ли?

— И кто же у него спросит? — насмешливо интересуется барон. И так как баронесса не отвечает ему, он и продолжает: — А ещё один ваш родственник, граф Вильбург, желает вернуть титул Маленов Раухам, забрав его у моей сестры. Куда только молодого графа подевать думает? Про то спросить у него не думаете?

Но то, что касалось графа и графини, то баронессу, кажется, не тронуло, а вот про сыновей, про их лен и про их замок… Тут она, кажется, стала размышлять… Посидела, подумала, косясь на супруга, и вдруг спрашивает:

— Это вы за то старика Гейзенберга убили?

На это муж ей ничего не ответил, он стал смотреть в окно, а за окном дождик тихий шёл.

⠀⠀

Ланн хорош даже осенью, даже в дожди. Как раз после сильного ливня потоки воды вымыли с улиц города кучи летней грязи и всякого мусора. А после ещё и солнце выглянуло и колокола ударили на колокольнях. А колокола в городе знатные. Городские мастера-литейщики известны на все окрестные земли. Чистый город, свежий, яркий… Генрих Альберт смотрит на улицы, и ему тут нравится. Улицы здесь необычайно широки. Две самых больших кареты запросто разъедутся, кучерам даже и ругаться не придётся.

Одна нарядно одетая девочка лет двенадцати, выйдя с непокрытой головой на порог хорошенького домика, жевала булку, но увидав в проезжающей карете мальчишку, что смотрит на неё с интересом, корчит ему рожицы и вызывающе танцует, по-дурацки выделывая ногами смешные выкрутасы. Скорее всего, она разглядела шрамы на лице у мальчишки, но Хайнц смеётся и оборачивается к отцу и сообщает радостно:

— Батюшка, вы видели? Дева танцует и кривляется.

— И то, и другое девам присуще, — замечает ему в ответ барон, так и не соизволив выглянуть в окно. — Привыкайте к тому, Хайнц.

И настроение у мальчика прекрасное, он снова спрашивает у отца:

— Батюшка, мы приехали в Ланн, вы мне купите военную одежду?

— Всё, что пожелаете, — обещает отец.

— А коня, как у Карла?

— Зачем нам покупать коней, если у нас с вами их целая конюшня?

— Я хочу такую лошадку, как Морква у Карла.

— Мы что-нибудь присмотрим, — обещает отец и чуть заметно улыбается. — Но некоторое время конь вам не понадобится. Вам надобно учиться.

Это мальчишку вовсе не смущает, он не обращает на слова отца внимания и снова смотрит в окно, а за ним прекрасный Ланн. И только у баронессы лицо серое, суровое, холодное. Хорошо, что Генрих Альберт на мать сейчас не глядит.

Барон решил остановиться на известном в городе постоялом дворе «Святого Людвига», как раз рядом с одноименным собором. Место здесь было тихое, а дома вокруг богатые. Но двор тот был вовсе не дёшев; за покои для себя и баронессы, за комнату для сына, за две комнаты для слуг, за места в конюшне, за места под его кареты и телегу пришлось выложить за сутки неслыханные девять с половиной талеров. Кажется, больше с генерала никогда ни в одном постоялом дворе не брали. И это без стола для него, прокорма для людей, воды и фуража для лошадей. Впрочем, последние удачи, его пополнения, да ещё то, что самые злые свои долги он погасил, позволяли ему на подобные траты смотреть сквозь пальцы, тем более что рост цен на олово внушал ему надежду, что вскоре он расплатится со всеми долгами полностью, и это позволит наконец, в самом ближайшем будущем, заняться обустройством замка. Ах, если бы не подлость Бригитт, то освобождение от долгов можно было бы считать делом свершённым…