Книга Шантаж и другие соблазны, страница 139 – Кири Т.

— Ох, ну вот, — говорит Феникс, когда до меня наконец доходит. — Она наконец-то поняла.

Блять.

Чёрт подери.

Феникс — еще больший монстр, чем я думала. Он не просто гуру-эгоист, который охотится на больных женщин и трахает их за закрытыми дверями, обещая, что это их исцелит.

Он убийца.

— Я долго вёл за собой заблудших, — говорит он, снова останавливаясь. Он направляется к кухне, но мой взгляд не следует за ним. Он устремляется к окну. Но там темно. Я не могу разглядеть истины, которые он закопал где-то в этой пустыне. — Некоторые попросту неизлечимы. Как бы я ни старался, некоторые не могут следовать тому, что я от них прошу, даже если это исцелило бы их. И тогда я отпускаю их.

У меня внутри всё переворачивается. Его слова звучат слишком ровно, слишком легко, словно мужчина рассуждает о сортировке мусора.

Я слышу, как он наливает воду в стакан на кухне. Это кажется непристойным: слишком буднично, слишком естественно.

— Ты могла бы стать одной из исцелённых. Но ты захотела сделать из меня злодея.

Я с трудом сглатываю.

— Ты сам сделал себя таким, совершенно самостоятельно.

Он возвращается в гостиную, неся в руке стакан. Жестом обводит комнату, словно выступает на конференции:

— Это место — для людей, которые отказываются исцеляться. Которые цепляются за болезнь, будто за почётный знак. Снаружи ты не похожа на женщину, которой нужно это место. Но оно есть внутри тебя. Иная болезнь. Иная гниль.

В его тоне нет ярости, и от этого становится ещё страшнее. Он в это верит. Для него каждый слог — непреложный факт.

— Возможно, ты думаешь, что всё это — месть, — продолжает он. — Возмездие за то, что ты со мной сделала. Но это не так. Речь идёт об исправлении. Ты напала на нечто божественное, и теперь я должен показать тебе, чего это стоит.

Я смотрю на него, сердце глухо колотится.

— Ты не божественный. Ты мошенник с удачным освещением.

Он улыбается — медленно, с жалостью. Снова подходит ко мне, понижая голос:

— Ты знаешь, каково это — когда сотни людей смотрят на тебя так, будто ты их спасение? Когда их боль проникает под кожу, пока ты не перестаёшь понимать, где заканчиваешься ты и начинаются они? — он останавливается в нескольких дюймах от меня, и его тон становится ядовитым. — Ты попыталась отобрать это у меня.

Его слова звучат как признание, и внезапно я понимаю, что дело не в власти, не в справедливости и даже не в выживании. Всё дело в эго. В унижении.

— Как ты посмела, — шепчет он, — думать, что можешь прикоснуться ко мне?

Он опрокидывает стакан с водой мне на голову. Я задыхаюсь от неожиданности, моргаю сквозь капли, стекающие в глаза. Пытаюсь смахнуть их, но руки по-прежнему привязаны к креслу.

— Ублюдок, — выдыхаю я, стараясь не захлебнуться водой, из-за которой волосы прилипают к голове.

— Это смирение, Уиллоу. Ты слишком долго жила без него.

Он отступает, поводит плечами, сосредотачивается, будто собирается выровнять свои чакры.

— Страх — это способ тела изгнать гордыню, — почти нежно произносит он. — Ты поблагодаришь меня, когда всё закончится.

А затем он включает маленький динамик. Оттуда доносится его же голос, мягко нашёптывающий аффирмации: «Ты в безопасности, ты становишься цельной, ты отдаёшься покою».

Это отвратительно. Саундтрек к убийству, завёрнутый в атмосферу спа-салона.