Книга Аромат апельсинов, страница 34 – Кэти Джордж

— А я и не хочу, чтобы узнали, – отвечаю я. – Так что мой ответ – «нет», а не «да».

Билл тянется к стакану и выпивает его одним глотком.

— Она пойдет, Фейгин.

— Нет, она не пойдет, – заявляю я.

— Пойдет, – уверенно произносит Билл. – Помнишь? – добавляет он, обращаясь ко мне.

Брови Фейгина смыкаются, напоминая толстое одеяло.

— Что она должна помнить?

Мы с Биллом не отвечаем, но каждый из нас понимает, что другой имеет в виду. Он имеет в виду мое позднее возвращение прошлой ночью и свои подозрения, что Фейгин к моим делам не имеет отношения. Я смотрю в свою стопку.

— Мы не можем тут весь день рассиживать, – бурчит Билл.

Я обреченно вздыхаю. Как будто и в самом деле не хочу в этом участвовать.

— Что мне надо сделать? – спрашиваю я.

Между нами говоря, я и так всегда хожу, просто не хочу, чтобы другим показалось, будто я это делаю с охотой. Нужно быть осторожной. Нельзя давать Биллу понять, что в этом мире есть что-то, что мне нравится. Потому что он тут же лишит меня его. Это неизбежно, как лондонский туман. Неизбежно, как то, что женщине всегда придется биться за свою часть одеяла.

Фейгин рассказывает мне о том, что я и так уже подозреваю. Парнишку поймали. Неосторожно. Безрассудно. Мне снова приходит в голову слово «глупо». О чем они вообще думают?

Но сейчас не самое подходящее время об этом говорить.

Фейгин одалживает мне чистый белый передник, который я надеваю поверх красного платья, и соломенную шляпку. Собираю волосы под шляпку так, чтобы несколько вьющихся прядей обрамляли мое лицо. Я миловидна и не стесняюсь этим пользоваться.

— Подожди, дорогая моя, – говорит Фейгин и достает небольшую корзинку, накрытую тряпицей. – Неси ее в руке. Так ты будешь выглядеть представительнее.

— Дай ей в другую руку ключ от дверей, – предлагает Билл. – Так будет больше похоже на правду.

— Да-да, верно, – подтверждает Фейгин и вешает мне на указательный палец правой руки большой ключ от входной двери.

Отступив назад, он разглядывает меня. Вид у него при этом почти довольный.

— Вот. Очень хорошо, дорогая моя. Да, очень хорошо…

Он потирает сухие ладони, восхищенный своей работой. Которую наполовину сделала я. Но мне не хочется портить ему этот миг. Видите ли, можно хоть картофелину нарядить в платье, но в конце концов она все равно останется картофелиной.

— А теперь, – говорит Фейгин, – давай отрепетируем, Нэнси.

Я отхожу назад и дожидаюсь тишины. Меня уже просили разыгрывать этот спектакль, и мне он нравится. Мне нравится притворяться другим человеком. Нравится забывать о собственной мрачной и жалкой жизни.

— О, мой брат! Мой бедный, дорогой, милый, невинный младший братик! – восклицаю я.

В углу Бычок открывает глаз. Не знаю, из любви к моей игре или из любопытства. Заливаясь слезами, я тереблю в руках ручку корзинки и ключ, словно мучаюсь от тревоги. Насколько мне известно, брата у меня нет. Я уже говорила. Но еще говорила, что понятия не имею, так ли это на самом деле. Годы, пока я не попала к Фейгину, покрыты мраком и полны ужаса, и я почти ничего не помню. (Это не совсем правда. По крайней мере, кое-что я помню, просто не люблю об этом размышлять.) Я думаю об Оливере, о его невинном лице и ангельском и добродетельном характере. Я думаю об отчаявшемся мальчике, оказавшемся в одиночестве в темной и сырой камере, сидящем на жесткой деревянной скамье, и становится совсем не трудно разволноваться по-настоящему.