Книга Выход в клетку, страница 25 – Лана Фрейтаг

— Я давно хотел поговорить, — сказал он.

Мать посмотрела на него внимательно и почти сразу все поняла. Он увидел это по глазам. По короткой, злой ясности в лице.

— Нет, — сказала она.

Он даже не успел задать вопрос.

— Да я еще ничего не спросил.

— Зато я уже знаю, о чем ты приехал спрашивать.

У Михаила внутри сразу поднялось знакомое раздражение. Все детство было таким. Она всегда знала раньше. Всегда смотрела так, будто он еще рот не открыл, а уже виноват, слаб, глуп и все испортит.

— Я не просто так приехал, — сказал он уже жестче.

— Это я вижу. Просто так ты ко мне и не ездишь.

Он сжал челюсть и отвел взгляд. На подоконнике стоял пластиковый горшок с каким-то жалким цветком. В углу тихо шипел аппарат. Этот звук действовал на нервы сильнее, чем ночной плач сына.

— А как надо было? Каждый день сюда таскаться и смотреть, как ты...

Он осекся, но поздно.

Мать даже не вздрогнула.

— Договаривай. Как я подыхаю? Ничего, Миша. Со словами у нас в семье никогда проблем не было. Только с тем, что за ними.

Он резко выдохнул. Хотел встать, пройтись, выйти в коридор, но остался на месте. Ему нужен был ответ. Хоть какой-то. И он слишком хорошо понимал: если сейчас сорвется, уедет ни с чем.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Хорошо. Давай без этого. Мне правда надо спросить про него.

Мать долго смотрела на него молча. Потом прикрыла глаза, будто устала не от разговора, а от самого факта, что эта тема снова выползла наружу.

— Про кого?

— Про Соловьева.

Ее лицо почти не изменилось. Но Михаил слишком хорошо знал мать, чтобы не заметить крошечную паузу перед вдохом.

Вот оно.

Где-то глубоко внутри сразу шевельнулось то липкое, почти стыдное чувство, ради которого он сюда и приехал. Не сыновний долг. Не сожаление. Предвкушение. Как будто под слоем старой, вонючей ткани он нащупал что-то настоящее.

— Нет, — отрезала мать. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что сейчас ты спрашиваешь не как сын.

Он молчал.

— А как кто? — спросил он наконец.

— Как человек, у которого опять заканчиваются деньги.

Этого он уже не выдержал.

— При чем тут деньги?

— При том, что у тебя это на лице написано. Ты не его ищешь. Ты ищешь, нельзя ли из этого что-то выжать. Не знал ты отца тридцать лет, а тут вдруг вспомнил.

В палате стало очень тихо. Даже аппарат у стены будто зашипел осторожнее. Михаил смотрел на мать и чувствовал, как в груди наливается тяжелый, мутный жар. Он ненавидел, когда она видела его так быстро. Ненавидел с детства. За то, что рядом с ней нельзя было ни красиво соврать, ни приукрасить себя, ни сделать вид, будто ты лучше, чем есть.

Мать открыла глаза и посмотрела на него так, будто прикидывала, сколько правды он вообще способен вынести и сколько из нее тут же попробует обратить в свою мелкую выгоду.

— Плохо с ним стало, — сказала она наконец. — Допрыгался твой батя давно. Сдох уже много лет назад. Говори, зачем он тебе?

Михаил смотрел на ее серое, высохшее лицо и чувствовал, как внутри медленно поднимается не горе, а что-то гораздо грязнее. Азарт.

— Фамилия всплыла, — сказал он. — Мне нужно понять, это совпадение или нет.

Мать скользнула по нему взглядом.

— Совпадение.

Он наклонился ближе.

— У него после нас кто-то был?

Она отвела глаза к окну.

— Была женщина?

Мать молчала.