Книга Выход в клетку, страница 24 – Лана Фрейтаг

— Дорогая, а кто такой Соловьев?

Голос Дениса, спокойный и слишком близкий, прорезал ее мысли так резко, что у Ники сразу похолодели пальцы.

* * *

— Соловьев? — медсестра на стойке подняла глаза на Михаила и снова посмотрела в монитор. — Наталья Соловьева?

В холле пахло хлоркой, лекарствами и чем-то сладковато-больничным, от чего у него сразу неприятно стянуло горло. За окном серел мокрый двор, за перегородкой кто-то кашлянул, по линолеуму мягко прошуршали резиновые подошвы.

Михаил стоял перед стойкой в своей дешевой куртке и чувствовал себя так, будто пришел не туда, куда приезжают по долгу, а туда, где его очень быстро поймут насквозь.

— Да, — сказал он. — Я сын.

Женщина кивнула, щелкнула мышкой и поджала губы.

— Сегодня она слабее. Недолго, пожалуйста. И без лишних волнений.

Без лишних волнений.

Михаил едва не усмехнулся. Хороший совет. Примерно из той же серии, что не нервничать перед увольнением и не думать о деньгах, когда на карте три тысячи, а до зарплаты почти неделя. Он кивнул и машинально сунул руки в карманы, хотя там и так не было ничего, кроме смятого чека и мелочи.

— Палата та же?

— Двести шесть. Если устанет, сразу выходите.

Он пошел по коридору, светлому и ровному, будто здесь специально все устроили так, чтобы смерть выглядела не страшной, а почти административной. Белые стены, пластиковые стулья вдоль стены, кулер с водой, одинаковые двери, за которыми кто-то тихо стонал, кто-то бормотал, а кто-то уже, кажется, замолчал навсегда. Михаил шел медленно не потому, что не знал дороги. Просто с каждым шагом внутри росло раздражение. На этот запах. На эту стерильную безысходность. На мать, которая доживает здесь, пока он приезжает урывками, как будто наведывается на старый склад, куда давно не хочет заходить. И больше всего на самого себя за то, что сегодня он приехал не ради нее.

Палата была приоткрыта.

Он остановился в дверях и сразу увидел, как сильно она сдала за эти дни. Мать будто усохла в постели. Одеяло лежало на ней плоско, лицо вытянулось, кожа стала тонкой, сероватой, почти бумажной. Волосы, когда-то густые и жесткие, теперь редкими прядями лежали на подушке. Только глаза остались прежними. Не по цвету даже, а по выражению. Теми самыми, от которых в детстве хотелось либо врать убедительнее, либо вообще не лезть на рожон.

Она не спала. Смотрела в окно, будто там происходило что-то важное. Потом перевела взгляд на него.

— Ну надо же, — сказала она хрипло. — Нашел время.

Ни радости, ни удивления. Только знакомая сухая злость, которая и в лучшие годы заменяла ей половину чувств.

Михаил вошел, прикрыл за собой дверь и неловко переступил с ноги на ногу.

— Привет.

— Это уже было, — ответила она. — Дальше что?

Он подошел ближе. На тумбочке стояли стакан с недопитой водой, блистеры, салфетки, старый футляр для очков и яблоко, до которого она уже не добралась бы. Обычная больничная мелочь. От нее стало еще неприятнее.

— Как ты?

— Как в санатории, — сказала мать. — Миша, не начинай. Зачем приехал?

Он сел на стул у кровати и только тогда понял, что не придумал нормального захода. Пока ехал, все казалось проще. Надо просто спросить. Просто поднять старую тему. Просто проверить одну мысль. Но теперь она лежала перед ним такая маленькая, высохшая, почти прозрачная, что задача не становилась сложнее. Она становилась гаже.