Книга Пока не высохнет земля, страница 98 – Фернандо Х. Муньес

Сейчас, уединившись в своей спальне (только этот уголок дома хоть немного принадлежал ей), она вцепилась в подушку; душу терзали воспоминания о родителях, братьях, деде, и она свернулась калачиком на кровати: милостью Божией сегодня она была ее единственной обитательницей. Вдруг в дверь постучали, и у нее перехватило дыхание. Она хотела было не откликаться на зов Хайме, чтобы он ушел, но ею завладела чудовищная ярость. Желание мужа навязать ей телесную близость именно этой ночью, когда они только вернулись с похорон ее родных, прорвало плотину.

— Я могу зайти? – привычно спросил он.

Матильда села на постели и посмотрела на мужа, стоящего в двери, со всем презрением, накопившимся за последние месяцы.

— Чего ты хотел?

— Я подумал, что смогу тебя утешить, если проведу с тобой ночь.

Она схватила с прикроватного столика вазочку и швырнула ее о стену.

— Да ты в своем уме, Хайме?! – воскликнула она, утирая слезы с покрасневших глаз. – Ты считаешь уместным приходить ко мне сегодня ночью?

— Я… Матильда, нет…

— Замолчи! Ты мне противен! – Она вскочила с кровати и набросилась на него, как фурия. – Я тебя ненавижу! Ты слышишь? – Хайме изменился в лице и изумленно попятился, сраженный жестокой правдой, которой доселе не осознавал. – Ты привез меня в Мадрид, разлучил с семьей, лишил музыки, а теперь, когда я только похоронила родных, хочешь лечь в мою постель… Так ты решил утешить меня?

— Матильда, дорогая, ты не в себе, тебе нужно успокоиться, я лишь хотел…

— Что? – страшным голосом спросила она. – Что ты хотел? Чтобы я раздвинула ноги? Чтобы вылизывала тебя? Чтобы стонала, хотя меня от тебя тошнит? Меня тошнит от тебя, ты понимаешь это или нет? Ты мне противен, я не люблю тебя и никогда не полюблю, Хайме! Ты для меня кусок мяса, который я обязана пускать в свою спальню! Уйди!

Хайме смотрел на нее повлажневшими, покрасневшими глазами и молчал, силясь стойко вынести все, что вырвалось из нее в эту минуту.

— Я хочу, чтобы ты ушел!

Совершенно поникший, Хайме развернулся и вышел. Он закрыл дверь, а она рухнула на кровать и забилась под простыни, будто так могла спрятаться от боли и ярости. Она на какое-то время задержала дыхание и снова стала захлебываться в бесконечном беззвучном плаче, иссушившем ей глаза, но не приносящем облегчения. Заливаясь слезами в своем заточении, разрываясь от утраты прежней детской наивности, погружаясь в воспоминания о времени, когда мир был понятнее, был лучше, потому что минувшее всегда видится таковым, она показалась себе маленькой и слабой. Больше не было ни той невинности, ни блеска в глазах при мысли о любви дона Рамиро, ни наивной веры в чужие добрые намерения. Она смирилась со своей печалью и закрыла глаза в надежде, что ей удастся заснуть.

Матильда проснулась довольно поздно. Хотелось есть и пить. Она не знала, когда ее сморил сон, но ей стало легче оттого, что удалось поспать. Она потянулась, слезла с кровати, завязала пояс голубого шелкового халата. Затем покинула свои покои на втором этаже и направилась к яшмовой галерее с гранатовыми бархатными шторами и красным ковром в тон им. Она шла, как ходят по чужому дому; спустилась по раздвоенной лестнице в парадную. Там, во взметающихся на более чем двенадцать локтей ввысь стенах, ее ждало привычное одиночество. Дворецкий, мужчина лет шестидесяти с густой бородой, пышными усами и ледяным – насколько позволяли приличия – выражением лица, любезно приветствовал ее.