Книга Пока не высохнет земля, страница 56 – Фернандо Х. Муньес

Доситеу вздохнул, созерцая розовато-золотой закат из окна своего кабинета. Сумерки – час колдовства – считался совершенно особой порой в Галисии. Нигде больше нет подобного света: то свет тайн, свет сокровенного, являющегося лишь тем, кто знает, как и куда смотреть, свет, обнажающий жестокий и прекрасный лик природы. В окутанной полумраком комнате витал дух прошлого – истории Кастронавеа, призраков, дремлющих в этих стенах, обретавшихся в мраморе, в резной древесине, в позолоченных рамках, в картинах. Этот кабинет, наполненный запахом дуба, – святыня, принадлежавшая еще его отцу. Все здесь напоминает о несгибаемой целеустремленности, проявленной во времена нужды.

— Мне всегда нравился вид с этого балкона в сумеречный час, – обратился он к Амаро, который сидел с бокалом бренди в кресле у него за спиной. Тот не ответил. – Хотя сегодня, невзирая на всю эту красоту, мне нерадостно.

Амаро что-то неразборчиво пробормотал и снова погрузился в привычное молчание. «Проблемы множатся, если никак им не препятствовать, – подумал Доситеу. – Такова природа самой жизни; нет проблем у одной лишь смерти». Решение некоторым проблемам он уже нашел, например, проблемам с внучками, одна из которых влюбилась в учителя музыки без гроша за душой, а вторая вознамерилась выйти замуж за сына такого негодяя, как дон Исидро. «Только породниться с ним еще не хватало», – сказал он Амаро какое-то время назад, и тот только кивнул. Третьей проблемой, той, что в действительности беспокоила его, был Амиль с его неожиданно страстным стремлением к независимости. За этим могла скрываться измена, предательство семьи. Никому из его предков не приходилось иметь дело с вероломством ближних. Два старших и один младший брат Доситеу, погибшие во время войны за независимость, перевернулись бы в гробу, узнай они, что один из потомков спутался с чужаками и строит козни против семьи. Именно они, отдавшие жизнь за Испанию, за свободу, за честь рода Кастронавеа, – именно они, не видавшие процветания, которого он добился, всю жизнь трудясь в поте лица, – нашептывали ему, что нельзя спускать с рук предательство. Двое старших, напоровшихся в тот кровавый май в Мадриде на французские штыки, вскричали бы в гневе и не смогли бы сдержать порыв высечь Амиля розгами. Младшенький, испустивший дух в Байлене, протащил бы его по земле за лошадью. Доситеу, переживший все – войну, кровь, бытность разбойником под началом Эмпесинадо, – не последует ни одному из этих путей, если внук действительно вонзит ему нож в спину. Он задумал иное. Так или иначе, сегодня за ужином он разберется и с девочками, и с Амилем, если тот и правда ступил на кривую дорожку. Отпрысков нужно держать в узде, иначе все, что построил, рухнет. Но именно с теми, кого любишь, это дается тяжелее всего.

За его спиной щелкнул языком Амаро. Ему, более человечному, не приходило в голову, что сын может предать семью. Поскольку Пятая с Ирией уехали, за Амилем по приказу Доситеу в последние недели приглядывал Амаро – когда его сын полтора месяца назад вернулся из шахты Наседейро и сказал деду, что ничего не нашел, Доситеу заподозрил обман.

С того дня Амиль повеселел, ожил, расправил плечи, словно бы желчь его растворилась в натуре более доброжелательной и благосклонной. «Люди не меняются по собственной воле, – подумал Доситеу, – они меняются против их собственного желания, только когда их вынуждает жизнь».