Книга Отмороженный, страница 98 – Рафаэль Дамиров

— Что? — она поднялась, держа за ручку горячий чайник.

Маэстро же спокойно отклонился. Он и не от такого уворачивался.

— Увидишь. Но обещаю, тебя лично это не коснётся.

— Меня всё касается! — зашипела Женя. — Я из-за тебя какую ночь не сплю. Я Морозу в глаза вру. Каждый день. Понимаешь ты это? Каждый божий день смотрю на него и вру. А он мне верит. Он мне доверяет. И от этого ещё хуже.

Маэстро посмотрел на неё. Улыбка сползла, и на секунду из-под неё проглянуло что-то давящее. Тоска, может быть или скрытая зависть. Да, он тоже хотел бы, чтобы ему кто-нибудь так доверял. Но этого у него никогда не будет, и он это знал.

— Мороз, — повторил он. — Всё у тебя Мороз. И раньше был Мороз, и теперь Мороз. Я для тебя всегда был на вторых ролях, сестрёнка. Даже когда мы детьми были.

— Ты мне как брат был, — сказала Женя. — Но ты так изменился. Уж слишком…

— Как брат, — кивнул он. — Непутевый брат. Я так и останусь тем, кого стыдятся, кого навещают тайком и при друзьях делают вид, что вообще не знают.

Женя молчала. Крыть было нечем. Он говорил правду, и оба это понимали.

— А вот ты мне как родная… — продолжил Маэстро, и голос его стал тише. — Каждое лето мы с тобой вместе у бабки Зины проводили, в деревне. Рыбу удили, по крышам лазили, яблоки у соседей таскали. А потом и вовсе твоя бабушка меня приютила, когда моя мамаша в очередной раз меня куском шланга отходила. Но я и до этого у вас укрывался, жил по нескольку дней, пока у неё запой не кончится. Помнишь?

— Помню, — сказала Женя. Голос у неё сел. — А что у тебя на плече?

Маэстро задрал футболку. На плече краснели свежие круглые ожоги, аккуратные, один к одному.

— Кто это сделал? — спросила Женя, хотя уже догадывалась.

— Так поступала моя мать, — улыбнулся Маэстро. — Когда я плохо себя вёл, она прижигала мне окурок к плечу. Помнишь, ты мазала мне зелёнкой потом? А я скулил и дёргался, а ты всё говорила: «терпи, казак, атаманом будешь».

— Но это явно сейчас не она сделала. Это ты сам.

Маэстро опустил футболку и отхлебнул чаю.

— Дань уважения ей, — сказал он. — Мать всё-таки.

— Не ври, — сказала Женя. — Ты её ненавидишь.

— Ну, и ненавижу, и люблю. Одно другому не мешает. У нас в семье вообще с этим было просто. Мать лупит — значит, любит. Прижигает — значит, воспитывает.

Маэстро замолчал. Уткнул взгляд в чашку, будто там можно было что-то высмотреть, будто на дне плавало что-то интересное. Потом проговорил без выражения:

— Честно говоря, если бы она была жива, я бы её убил. И делал бы это долго и очень мучительно. Для нее.

От этих слов и будничного ровного тона внутри у Жени всё оборвалось, на кухне повисла тишина. Из телевизора в комнате доносился приглушённый голос Антонины Петровны, за окном чирикали воробьи. Обычный день, обычный мир, а за кухонным столом у неё при этом сидел серийный убийца и спокойно рассуждал о том, как именно лишил бы жизни собственную мать.

— Надеюсь, меня ты не убьёшь, — сказала Женя и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ну что ты, сестрёнка, — Маэстро улыбнулся и накрыл её руку своей. Ладонь у него была сухая и холодная. — Ты единственный человек на этой земле, которого я не трону. Никогда. Если будешь себя правильно вести. Ты же хорошая девочка? Да?..

Женя не убрала руку. Хотела, но не убрала. Потому что жалость оказалась сильнее страха и отвращения. Она эту жалость в себе кормила всю жизнь, с тех самых пор, когда тощий мальчишка с ожогами на худых плечах прибегал к ним через огороды и прятался за печкой, пока его мамаша буянила через три дома. И именно эта жалость привела Женю туда, где она сейчас сидела — за один стол с серийным убийцей, которого она сама же и выпустила на свободу. Но выпустила она его не из жалости. У нее был другой мотив.