Книга Проклятье жрецов Египта, страница 195 – Таруна Поддубная

Я едва успела встать на ноги, когда увидела их…

Проклятый уже держал свою Бастет. Крепко. Так крепко, что вырваться у нее не было ни малейшего шанса, и при этом в его захвате не было ни грубости, ни желания причинить ей боль. Наоборот, в этой нечеловеческой, жуткой силе жила такая удивительная бережность… Он держал ее так, словно перед ним была не обезумевшая мстительница, не древняя тварь, поднявшая хранителей песков и залившая кровью храм, а та самая женщина, которую он когда-то любил и до сих пор не перестал любить, несмотря ни на что.

А Бастет брыкалась.

Не как величественная богиня и не как холодная царица возмездия. Она рвалась из рук проклятых братьев с яростью загнанного зверя, кричала, шипела, вырывалась, и в ее криках уже не было прежней торжественной ненависти. В нем был страх. Настоящий, живой, оскорбленный страх существа, которое вдруг поняло, что мир снова двинулся против ее воли. Она даже заплакала — зло, яростно, почти с ненавистью к собственным слезам, и от этого стало еще страшнее, потому что все ее безумие в одну секунду переставало быть далеким, символическим и становилось просто болью чужой сломанной души, доведенной до предела.

— Отпусти меня! — хрипло кричала она, выворачиваясь из рук существа. — Отпусти! Будь ты проклят! Слышишь⁈ Проклят! Снова! Навечно!

Проклятый только усмехнулся, и от этой усмешки у меня внутри все похолодело.

— Сильнее, чем мы уже прокляты, не получится, любимая, — проговорил он спокойно, почти мягко. — Здесь ты зря тратишь силы.

Бастет зашипела так, будто хотела вцепиться ему в лицо, в оба лица, и действительно попыталась. Резко, с внезапной яростью, вывернувшись почти невозможным движением. Но он ушел от удара легко, слишком привычно, будто знал ее тело, ее темп, ее гнев лучше, чем она сама. Кошка ударила снова, потом еще раз, уже ногой, уже всем телом, но каждый раз Проклятый только отводил ее движение в сторону, не калеча, не швыряя в стену, не ломая, а просто не позволяя ранить себя. В какой-то момент в этой странной, болезненной борьбе стало слишком много от старого знания друг друга, и именно это оказалось почти невыносимо.

— Ненавижу тебя! — сорвалась Бастет на визг. — Ненавижу вас обоих! Вы пришли забрать у меня последнее!

— Нет, — ответили братья уже без усмешки. — Мы пришли закончить то, что должны были закончить еще тогда, когда нашу семью погубили.

Она снова дернулась, но на этот раз он устало, почти с горечью вздохнул:

— Хватит.

Магия ударила — коротко, очень сильно, и Бастет сразу замерла. Не застыла камнем, но ее тело напряглось, словно его обвили невидимые цепи. Она еще могла дышать, могла смотреть, могла шипеть и пытаться проклинать братьев взглядом, но двигаться уже нет. Тогда Проклятый подхватил ее на руки так легко, будто она вообще ничего не весила, и понес к саркофагу.

Я увидела его только сейчас и мгновенно пожалела, что посмотрела.

Саркофаг Бастет стоял в углублении между двумя колоннами, как открытая дыра в камне. Темный, вытянутый, покрытый резьбой, он и сам по себе был жутким, но хуже всего были детали. На крышке, отодвинутой в сторону, виднелось лицо — женское, кошачье, красивое и одновременно слишком мертвое, с вытянутыми глазами, тонким носом и губами, на которых камнерез когда-то оставил подобие спокойной улыбки. Теперь эта улыбка выглядела как насмешка. Внутри стенки саркофага были испещрены мелкими письменами и знаками, местами заляпанными темными старыми пятнами, а по нижнему краю тянулись высохшие бурые полосы, так что не нужно было обладать богатым воображением, чтобы понять, сколько крови, масел и чужой боли здесь когда-то впиталось в камень. Запах тоже шел соответствующий: тяжелый, сладковато-гнилой, с примесью старых благовоний, пыли, ртути и чего-то еще, что ассоциировалось у меня только со смертью.