Книга Добрая мачеха, страница 84 – Даниэль Брэйн

Удивительная, бархатная, слегка промозглая ночь. Мои современники оплакивали красивые платья, галантность мужчин, изящество женщин и прочее булкохрустие. Если бы я вдруг вернулась в свой мир, я тосковала бы по природе, еще не догадывающейся, что пришло время ее заката. Снег был настолько чист, что иногда я набирала его себе для умывания, но сейчас я просто скрежетала ручкой старого колодца.

Клюка, с которой я не расставалась, покосилась, а после и вовсе шлепнулась на снег. Я вытащила ведро, поставила его, взяла палку. Мелитина выздоровеет – даст Сущая Матерь! – и я куплю себе такую же. Я не нуждаюсь в том, чтобы на нее опираться, я нуждаюсь в ней как в моральной поддержке.

На снегу остался след, похожий на букву «г», как напоминание, что вся жизнь Марьяны была на эту самую букву, пока не прикончили Антипа. Кто же его убил?

Я взяла клюку обеими руками, отчетливо вспомнив уже никому не опасный труп. Полоса с одной стороны шеи и полоса с другой. Между ними, там, где кадык, – ничего. Хорошо, если никто не выглянет в окно и не увидит, как я подняла клюку и приставила ее к своей собственной шее.

Еще лучше, если никто сейчас не подкрадется ко мне, ему останется только потянуть за ствол. Рукоятка приделана ровно так, что на шее остается след справа, след слева…

Я поняла, чем и как убили моего мужа. Я поняла, кто его убил – кому это быть, как не Мелитине. Убедилась, что нас где-то черти носят, и удавила собственного сынка, возможно, списала бы после на нас, на меня, к примеру. Искали бы меня по всей империи, но я лишь спряталась и никуда не ушла. И когда над моей головой уже опускали петлю, старуха накинуть ее на меня не позволила. А теперь она ни жива ни мертва, и я не знаю, что мне с этим делать и как мне быть.

Я не могу обвинять Мелитину в том, что она сделала, я не могу оправдывать ее, я не могу и не буду сдавать ее властям. В моем доме живет сыноубийца и будет жить… я надеюсь.

Главное, чтобы остались живы мы все.

Из комнаты Мелитины пробивался слабый свет и доносился напев Серафимы – она развлекала старуху подобием наших псалмов. Из комнаты девочек слышались сдавленные рыдания. Ну конечно, страдания объяснимы, но денег на платья и танцы нет.

Акулина, когда я вошла, всхлипывать прекратила, что было уже хорошо – не на публику, а от души. Я села рядом с ней на кровать, мельком проверив, не проснулась ли Дарьюшка.

— Ну чего ты ревешь, – вздохнула я. – Реви не реви, денег нет, взять их неоткуда. А и были бы, долгов у нас столько, что долго еще будет не до балов.

— Дура я, матушка, – после паузы прошептала Акулина, переворачиваясь на спину. Лицо ее было зареванным, но все равно красивым. Красивее, пожалуй, чем мое. – Ох, дура.

Так не спорю, но самокритика – это же хорошо.

Акулина шмыгнула покрасневшим носом.

— Я, матушка, замуж хочу.

Да вы сговорились? Нет, в самом деле, они сговорились? Но разве по Родиону она бы рыдала так безутешно?

— Ох, дурочка ты у меня, – проговорила я, почувствовав к девчонке что-то, похожее на сострадание. Любовь штука болезненная, особенно безответная. – Красивая, но дурочка, Акулина. На нищих купчихах богатые господа не женятся.

Василий Аникишин пригож и по словам Федора барин хороший. Но разбившиеся мечты в разы больнее разбитого сердца.