Книга Добрая мачеха, страница 80 – Даниэль Брэйн

Несмотря на жесткую экономию, которой я оправдания не находила – в отличие от Федора, – такие комнаты тоже оборудовали под ночлег, и у меня рука не поднялась брать за постой в них больше пятнадцати монет. И все равно желающих было море, моя телега ходила на тракт ранним утром и перед самым вечером, но в течение дня постояльцы сами приходили и приезжали, подряжая извоз от станции. Никого не пугала необходимость работать при условии, что взамен предоставлялась теплая постель, а благодаря Аникишиным еще и обед, и ужин.

Мужики активно столярничали и плотничали, а баб, кроме готовки, мне занять было нечем, и я придумала купить в селе ткани и усадить их за шитье. На один комплект постельного белья требовалось восемь аршин миткаля, по цене выходило чуть меньше таллира, зато в лавке я договорилась поставлять готовое белье за два таллира. Вложив восемь таллиров, я через несколько дней могла получить уже двадцать таллиров, закупить ткани для двадцати комплектов, и так далее. Как тот бедный эмигрант, который продавал яблоки.

Гостиная моя теперь напоминала светлицу из сказок, количество свечей и тканей вызывало неприятные флэшбеки из прошлого. Но бабы к свечному освещению были привычные, кидали ткани, на огонь не глядя, заботились, лишь чтобы не прожечь или воском не испортить товар. Я себе, как говорится, нервы не делала и, как правило, уходила. Поднималась к Мелитине, то радуясь, то тревожась за нее, опасаясь лишний раз понадеяться на лучшее. Приезжал однажды доктор, но меня не застал, а Серафима его расспросить о прогнозе не удосужилась.

Мне казалось, старуха устала и смирится с любым концом. Я выбирала для нее долгую и сытную жизнь, но как только я выступала со своей оптимистичной поддержкой, получала «мозглю» и болезненный тычок. Чем была вызвана такая реакция, я не знала, но палку у Мелитины отобрала. Ходила с ней, будто так мне спокойнее.

Дарьюшка бегала из подпола в кухню, помогала готовить ужин, кулинарничать ей очень нравилось. За ней вопящей вереницей носились другие дети. Матери, когда отпрыски подворачивались под руку, ругались и давали им леща, а меня суета умиляла. За окном было стыло и серо, а под моей крышей кипели страсти.

Я вдохнула в этот старый дом жизнь.

С улицы донеслись колокольчики, и я, ловко орудуя клюкой, как заправский британский джентльмен, вышла из конторы в гостиную. Колокольчики значили, что прибыли новые постояльцы, а у меня оставалось всего три места в мужских комнатах и два – в женских, и чувство было заранее неприятное. Отказывать гостям в моем положении было скверно, как пошла молва хорошая, так пойдет и плохая, но в этот раз обошлось.

Приехали два безмолвных брата и безмолвная сестра. Безмолвно вошли, простерли руки, будто благословляя нас всех, безмолвно уставились на нас. Безмолвие упало на всех сразу, включая даже голоштанных мальцов, и в неестественной тишине я на правах хозяйки проводила монахов и монашку в их комнаты.

— К ужину приходите, – с легким поклоном попросила я, но вышла одна сестра. То ли у братьев были свои запасы, то ли они были не голодны, а может, блюли какой-то обет.

Бабы за столом сидели торжественно, молча, мужики пускали короткие шепотки, и от этого накрывало священным ужасом. Мелитина меня чуть не прибила за то, что я в присутствии монаха открыла рот, но до сего дня я все же считала, что она нашла повод.