Книга Добрая мачеха, страница 79 – Даниэль Брэйн

— Ты же, батюшка, ее чуть в жены не взял, – заикаясь, выдавила я, у меня слова застревали в горле. Купеческое благочестие, отказ жениться против воли невесты, а главное, реакция Фоки на предложение Антипа развлечься со мной никак не складывались с характеристикой Федора в адрес моей падчерицы.

— А что в жены? То, матушка, сговор, как сговорились, так и быть. У меня не забалуешь, – и, сыто рыгнув, Федор набрал полную грудь воздуха и затянул негромко мелодичную песнь неожиданно приятным низким голосом: – Да как снег замел пути-дороженьки, выплыл месяц из облаков, молодой купец ехал издали, ехал из-за гор да лесов…

Совершенно не нуждаясь ни в каком музыкальном сопровождении, Федор неторопливо рассказывал мне историю удалого парня, встретившего в пургу на дороге замерзающую красавицу. Как и положено человеку с добрым сердцем, купец девицу пожалел, только кружили они и кружили в снегу, пути не видя, пока не дал девице купец слово, что в дом ее к себе привезет и женится на ней. В доме хозяина и гостью встретила тень-посланница, матушка купца покойная, и умоляла сына прогнать красавицу, но тот сперва был ни в какую, а чем закончилась история, я так и не узнала.

Дивное пение Федора привлекло и домочадцев, и постояльцев. Гончар вышел из кухни, держа на весу измазанные в глине руки, в дверях стояли Акулина, Дарьюшка и обе гостьи, и даже Серафима забыла, куда шла, а шла она выплеснуть на улицу старушечий ночной горшок. Все стояли, разинув рты, и слезы, крупные, как виноградины, катились по щекам Акулины.

Федор приоткрыл один глаз, увидел мое потрясенное лицо и песню оборвал.

Акулина развернулась и убежала.

Глава восемнадцатая

— Уймись, матушка Марьяна Трофимовна, – брюзгливо посоветовал Федор, и я не сразу сообразила, к чему он это вообще. Видеть он со своего места мог разве постояльца-гончара, но реплика его к гончару явно не относилась. – Уймись, уйми печаль, какие там годы! Девка свежа еще, пара лет минет, вывезешь, не вечно же ей при твоей юбке быть.

— Почему пара лет? – едва ли не себе под нос пробормотала совершенно потерявшая нить разговора я, а Федор все равно расслышал.

— Так билет сердобольный тысячу стоит, – ухмыльнулся он, и я чуть не грохнула на пол поднос вместе со всей стоявшей на нем посудой. Это Антип тысячу где-то взял, надеясь дочь продать подороже, когда дом, который я ему отписала, меньше стоит?

Свое положение полунищей я знаю прекрасно, мог бы и поделикатнее напомнить. Но купцы есть купцы, что на уме, то и на языке, а чего на уме есть, а на языке нет – значит, задумали провести.

Спала я плохо, просыпалась от каждого шороха, а может, и вовсе не засыпала, так, дремала, терзаемая неясно чем. Мелитине к вечеру стало лучше, она даже язвила, обсуждая со мной хозяйство, но под утро я взяла подушку, одеяло и перебралась в комнату свекрови. Не сказать, что это помогло уснуть, но я хоть пару часов провалялась в беспамятстве и Серафиме позволила отдохнуть.

Зима крепчала, сарафанное радио работало как швейцарские часы, и в клиентах у меня не было недостатка. Мастеровые, которых Федор нанял, работу почти закончили, и было все ровно так, как обещано: никаких, к чертовой матери, излишков. Даже прорехи в стенах заложили плотно утрамбованным сеном – не дует, и ладно, и окна, где не было стекол, забили досками.