Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 118 – Даха Тараторина

— Ты ведь колдун. Отрасти новое. Начни сначала. То, что так мучает тебя… Ты ведь можешь просто забыть.

— Не могу. Ненависть – единственное, что дает мне силы жить.

Ирга вздрогнула:

— Единственное?

— Да. Я убью змею, которая поселилась на вашем острове.

— А потом?

— А потом отправлюсь туда, куда поведут меня пророческие сны, – дальше. И убью змеевицу там тоже.

— А потом?

— А потом сделаю то же самое, если Безлюдье не сожрет меня раньше.

— Или… – Ее горячее дыхание жгло сильнее банного жара. – Или ты можешь забыть про змею. Выбросить зелья, не колдовать. Просто остаться здесь, со мной. Прекратить убивать. И их, и… себя.

Случаются дни, когда победить невозможно. Когда валится из рук и разбивается на мелкие осколки глиняная чашка, когда соскакивает и попадает по пальцу молоток, когда спотыкаешься на ровном месте. В такие дни стоит сесть и дождаться, покуда Лиху наскучит над тобою шутить. Сегодня Змеелов проиграл рыжей колдовке. Не сумел обхитрить ее, не напугал так, чтобы она сама от него шарахнулась и впредь не подходила, не добился того, чтобы прогнала. Но и оставаться подле нее бессильным калекой, одной ногой стоящим в Тени, он тоже не желал.

— Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили, Ирга. Но я любить не могу. Согреть тебя ночью, приласкать – да. Но не любить.

Она отстранилась, и Змеелов ощутил, как холодны бывают яровчанские вечера. Колдовка помедлила несколько ударов сердца, поднялась и бросила на прощание:

— Что ж, значит, стоило тебе все же… приласкать… меня ночью. Пока я была не прочь.

Уходя, она замедлила шаг у потухшего очажка, подле которого стояло зелье. Подняла ногу и что есть духу вдарила по котлу. Вар выплеснулся на траву, зашипел, выбросив в воздух ядовитый дым, но колдун и не дернулся. До зелья ему уже не было никакого дела.

— Мама!

Голос звучал издали, словно кричали сквозь пургу.

– Мама!

А вокруг темно, влажно, спокойно.

– Мама!

Хотелось убраться подальше от этого голоса. Он резал слух, от него болезненно сжималось в груди и тревожно гудело.

– Мама!

Больно… Как же больно! Сотня ножей кожу сдирает заживо, не иначе!

– Мама!

Невмоготу терпеть! Невмоготу слушать! Пусть замолчит! Пусть, пусть, пусть… Покой и тишину в клочья рвали звуки – громкие, колючие, дурно пахнущие. Ирга рванулась, ожидая, что черная баюкающая пелена сменится ярким светом… и проснулась.

Чернота никуда не делась: предрассветный час темен, а в избе никто не зажег лучины и не растопил печь. Беспокойно ворочалась Блажа в женском углу; по своему обыкновению, неслышно спал колдун. Ни храпа, ни вздоха не доносилось от него по ночам с тех самых пор, как Ирга начала жить со Змееловом под одной крышей, однако девка всегда нутром знала, на месте он али нет. На сей раз был на месте.

Рассветы на Жабьем острове дивные! Василек не пропускал ни одного, а вот Ирга, любящая поспать, редко встречала восход дневного светила. Однако на сей раз тревога за Звенигласку и дурной сон пробудили ее раньше нужного, и поворачиваться на другой бок девка не стала. Накинула, что попалось под руку в темноте, и вышла на воздух. Только присев на мокрые от росы ступени, поняла, что сослепу прихватила плащ Змеелова. От досады хотела скомкать его и зашвырнуть подальше, но ступеньки были все так же мокры, а утренний стылый воздух забирался под одежу. Девка зло запахнула полы балахона плотнее и в избу возвращаться не стала.