Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 121 – Даха Тараторина

Ирга приблизилась и легонько прошлась пальцами по рыжим вихрам. Вас тут же встрепенулся, открыл глаза.

— Спи. Я это, – шепнула Ирга. – Что, к жене не пускают?

— Шулла не велела, – так же тихо ответил Вас. – Покуда дневное светило полный круг не сделает, нельзя их видеть.

— Разрешилась-то хорошо?

— Да, – ответил за него староста. – Лучше, чем должна бы.

Ирга подумала: «Немудрено! Это человеческие бабы родами терзаются, у змеевиц должно быть не так».

Вслух она этого, ясно, не сказала. Никто не раскрыл Звенигласкину тайну, и ладно. Здесь старый обычай пришелся кстати: отца не пускали к чаду раньше нужного, дабы скверны на себе не принес. И хотя часто им пренебрегали, Шулла строго велела правило блюсти. «Дабы Вас не узнал лишнего», – поняла Ирга. Но что Васильку новость, то для рыжухи уже старая история.

— Домой бы пошел, – попеняла она брату. – Все одно до вечера Шулла тебя к ней не пустит.

— Нет. – Василек подложил под щеку ладонь, блаженно улыбнулся и протянул: – Меня гнали, но я не пошел… Туточки подожду. Чтоб не пропустить чего…

Ирга хмыкнула. Иного и не ждала.

— Звенигласка-то где?

Первак указал:

— Где Шуллины девки спят. А их пока на сеновал.

Кому другому понадобился бы светец, но Ирга пересекла темный коридор, ни разу не запнувшись и не оступившись. Комнатушка приживалок была небольшая, но чистенькая. В богатом доме и убранство, даже у помощников, богатое: каждой из девок выделили не лавку или сундук, а целую кровать. Даже освещали свое жилище они не светцом над чашей с водой, не свечой, а масляной лампой. В приоткрытые ставни неуверенно заглядывало умытое солнце. Младенчик едва слышно попискивал, как новорожденный котенок. Был он крошечный, Ирга дунуть в его сторону и то боялась. И, лежа на другом краю кровати, далеко от матери, казался слабым и беззащитным. Звенигласке прижимать бы его к груди, любоваться на сморщенное пока личико, глаз не смыкать… Но она отвернулась к стене и лежала, не шевелясь. Когда вошла Ирга, она и не вздрогнула. Видно, привыкла, что туда-сюда целую ночь бегала повитуха, а может, после бабского труда, как называли его яровчане, попросту рукой-ногой двинуть не могла.

— Эй! – негромко позвала Ирга, но Звенигласка не откликнулась – спала? – Эй, Зв… – Ирга облизала губы и произнесла так ласково, как только умела: – Серденько?

Звенигласка не без усилия глянула через плечо, прищурилась. Заплаканные красные глаза опухли, ресницы слиплись – узнала ятрову она не сразу.

— Кто там?

— Я…

Осмелев, Ирга подошла, села. Ожидала, что Соколок тут же закричит, перебудит весь дом, но тот спал спокойно, почмокивая во сне: пытался сосать.

— Дай… воды.

Ирга подала, а Звенигласка осторожно и боязливо прильнула к чашке.

— Меня к тебе раньше не пускали, потому что я Подарочек клала. – Упоминать, кому тот подарочек был, Ирга при новорожденном не стала: ни к чему, ну да Звенигласка и сама поняла. – Нельзя было. А теперь вот можно, и я пришла. Как ты?

Звенигласка, кривясь от боли, приподнялась на локтях, но сил в руках не хватило – свалилась.

— Эй, ну куда ты?! Кукушка! – выругалась Ирга, бросаясь к спеленутому младенчику: не упал бы на пол! Выругалась – и осеклась. Кукушка… Кто ж знал, как глубоко засело обидное слово? Виновато закончила: – Едва не зашибла… Что ж ты так?