Книга Отвергнутая целительница. Ошибка драконьего лорда, страница 62 – Ангелина Сантос

— Не имел.

— Я строила это сама.

— Да.

— Не смейте думать, что моя лечебница существует благодаря вам.

Он резко открыл глаза.

— Никогда.

Слишком резко.

Слишком искренне.

— Адель, нет. Я убрал пару камней с дороги, по которой вы и так прошли бы. Все остальное — ваше. Каждый человек в этом городе уважает вас не из-за моего приказа. Ваша лечебница стоит не из-за моего золота. Вы стали той, кем стали, не благодаря мне. Я это знаю. Больше того — именно это и ломает меня.

Я замерла.

— Что?

Он смотрел прямо на меня.

— Вы стали сильной без меня. Свободной без меня. Уважаемой без меня. Я хотел защитить вас ценой своей жестокости и получил доказательство, что единственный, от кого вам действительно нужна была защита, — это я.

Слова попали точно.

Так точно, что на миг стало нечем дышать.

В палате было слишком мало воздуха.

Слишком много правды.

— Зачем вы говорите это сейчас? — спросила я почти шепотом.

— Потому что завтра могу умереть.

— Вы не умрете.

— Это говорит целитель?

— Это говорю я. Я слишком много вложила в ваше лечение, чтобы вы испортили статистику.

Он почти улыбнулся.

Но улыбка тут же ушла.

— Враг рядом. Проклятие было только началом. Если что-то случится…

— Не продолжайте.

— Я должен.

— Нет, Рейнар. Не должны. Вы не имеете права приходить в мою жизнь, вываливать на меня три года молчания, любовь, страх, тайную помощь, смерть, врагов и смотреть так, будто я обязана выдержать все это за один вечер.

Он замолчал.

Хорошо.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.

Вдох.

Выдох.

Как я учила его.

Смешно.

— Перевязка, — сказала я. — Десять минут закончились.

Голос прозвучал почти ровно.

Рейнар не спорил.

Я подошла, сняла старую повязку, проверила швы. После побега на ярмарку они держались, но ткань вокруг раны все еще была воспалена. Пламя под кожей пульсировало неровно, однако темных прожилок не прибавилось.

Работа вернула рукам точность.

Я обработала края раны, нанесла охлаждающий состав, наложила новую печать. Все это время Рейнар молчал.

Иногда молчание бывает благодарностью.

Иногда — наказанием.

Это было чем-то третьим.

— Больно? — спросила я.

— Да.

— По шкале?

— Шесть.

— Восемь.

— Семь.

— Уже лучше.

Я закрепила бинт.

Его кожа была горячей под пальцами. Слишком горячей.

— Пламя нестабильно, — сказала я. — Вы слишком много говорили.

— Вы велели честно.

— Не всю биографию за раз.

— Простите.

Я почти уронила зажим.

Не потому, что он впервые извинился. Уже не впервые.

А потому что сейчас слово было совсем другим.

Не «простите, что задел». Не «простите, что сказал». Не вежливая уступка после спора.

В нем было все.

Бал. Браслет. Разрыв. Три года. Ярмарка. Доклады. Страх. Любовь, которую он назвал слишком поздно.

Я медленно положила инструмент на поднос.

— Не надо.

— Я не прошу простить.

— Но извиняетесь.

— Да.

— Зачем?

— Потому что должен был сказать это еще тогда. Даже если вы не примете.

Я смотрела на него, и внутри что-то ломалось уже не с болью, а с усталостью.

Сколько можно держать оборону?

Сколько можно стоять на обломках той ночи и делать вид, что ничего не дрожит?

Я ненавидела его.

Когда-то.

Потом ненависть выгорела и стала привычкой не верить. Привычка не верить была удобной. Надежной. Она не требовала решать, что делать, если человек напротив перестанет быть чудовищем из памяти и окажется живым, виноватым, поздно повзрослевшим мужчиной.