Книга Боярышня Дуняша 2, страница 36 – Юлия Меллер

— Ловко у боярышни получилось непутевого дурачка пристроить, — тут священник с улыбкой повернулся к ней и жестом велел подойти поближе. — А не поможешь ли ты ещё одному… заблудшему человечку?

Дуня от растерянности только похлопала глазами. Так-то она не против и даже «за», но не все готовы принять её помощь. Это не объяснить, но большинству требуется поддержка деньгами, а вот внутренне перекроиться, увидеть что-то новое в себе и свернуть с наторенной дорожки, чтобы пойти к новой цели… Нет, не каждый это может и хочет делать, а Дуняша чувствовала, что именно так она должна помогать.

— Что за человек? — нахмурился Еремей и пристально посмотрел на батюшку.

В его голове быстро сложилась картинка об отце Кирилле. Ишь как он разговор повёл! Сначала обозначил вину Якимки и повесил на него долг. Столько времени прошло, и никому не было дела до убогого, а тут вспомнил. Потом Дуньку коряво похвалил. Неужели ей до сих пор припоминают картинки в девичьей?

Еремей перевёл взгляд на внучку, и та сразу замотала головой, показывая, что ни в чём не виновата. Ну, это ещё надо проверить. Анастасия писала, что их монастырь за короткое время навестили сразу два митрополита, бывший и нынешний.

Еремей свёл брови и продолжил сверлить внучку подозрительным взглядом. Она тут же ещё интенсивнее замотала головой, а потом что-то мелькнуло на её лице, и она уставилась на него, часто-часто заморгала и неловко пожала плечами.

«Так и знал!» — с досадой подумал Еремей и решил сегодня же отписать второй тётке невестки Аграфене, чтобы всё узнать из её уст. Аграфена молчать не будет, распишет в подробностях.

Пока Еремей соображал и переглядывался с внучкой, к священнику подошёл хмурый парень. Он был высоким и жилистым, а бороденка в три волосинки выдавала в нём юношу. Вряд ли ему больше шестнадцати, а скорее всего недавно четырнадцать исполнилось. Дуне приходилось видеть тринадцатилетних мальчишек, выглядевших мощнее и старше, чем этот парень, но у них взгляд был пустоватый. Не дурной или глупый, но в глазах что-то отражалось только когда происходило что-то эмоциональное, а у этого во взгляде сразу прочитывалась злость, цепкость, острота, надменность, осознанная пренебрежительность. Вот такой набор впечатлений он производил, и даже улыбка вряд ли сгладила бы это, но сжатые губы, похоже, не умели улыбаться.

— Семён по прозвищу Волк, сын Григория Волчары, — представил священник парня.

Доронины с удивлением посмотрели на него и недоуменно переглянулись между собой, не замечая, как батюшка усмехается в свою роскошную бороду. Потом Еремей и Дуня уставились на парня, но тот безразлично смотрел на них, и тогда Доронины вернули своё внимание к отцу Кириллу, побуждая его вопросительными взглядами к пояснениям.

В прислушивающейся рядом толпе пошли шепотки:

— Боярин Волчара, сын того самого Порфирия Ловца, что у ныне покойной Витовтовны был ловчим.

— Говорят, что он не только зверей ловил, — шепотом дополнили со стороны. — Лютый был человек, но преданный, как собака.

— Какая собака? Ты чего людям голову дуришь?

— Да тише вы! Порфирия Ловца прислал к дочери Витовт. Боялся за неё, а чего за неё боятся…

— Заткнись! То дела давно минувших дней. Сейчас речь о внуке его идет.

— А зачем Сеньку Волка к боярину Еремею определяют? Сейчас Доронины выше рода Волчары стали.