Книга Изменитель, страница 77 – Олег Шишкин

— Не удивлюсь, если так. Ведь Инцкирвели еще при Сталине начинал. Это будет настоящий праздник искусства, – соглашался Балтасар.

— А на банкет не останешься? – спросил Эухенио.

— Конечно, останусь.

— Мне по большому секрету сказали, что будут лучшие сталинские вина: хванчкара, мукузани, «Алазанская долина», киндзмараули, кахетинское номерное. А для ветеранов кое-что из испанских… – стал выдавать банкетные тайны Эухенио.

— Неужели риоха? – глаза дона Балтасара загорелись.

— Ну да! И балык, и стерлядь, и черная икорка! Пей, гуляй, веселись!

— А я вот на банкет не пойду, – сказал Санта-Крус, – что-то печень шалит. Просто сяду в партере и приготовлюсь к этому важному зрелищу.

— Нам больше достанется! – весело крикнул Эухенио.

Все старые знакомые Балтасара сползлись в тот день во дворец. Тут были и те, с кем он покидал Испанию, и те, кого встречал на дорогах России, и всякие тайные люди, которые где-то проплывали сквозь его судьбу, задевая его бортами, кормой, а то и израненным брюхом.

Эухенио принадлежал и к тем и к другим. Он не был сталинским волком, как Балтасар, но был сталинским шакалом. Политическая зоология наделила его совсем другими повадками. Начетчик и фарисей, Эухенио хорошо знал свое место на древе политической эволюции. В принципе уступчивый и заискивающий, временами он был невыносим и считался в своем кругу редкостным мудаком. А Санта-Крус вообще держался особняком и лишь иногда появлялся на цэковских раутах и юбилеях.

Для Балтасара же любой московский земляк был почти братом, поэтому, зная характер Эухенио, он тем не менее очень тепло обнял его и сказал:

— Как же давно не виделись! Скучаю по всем.

— Негоже нам, старикам, забывать друг друга, – согласился Эухенио. – Ведь столько крови мы пролили на далекой родине. Столько мостов сожгли.

Неожиданно мимо дона Балтасара прошмыгнул тот самый Фитиль, что приходил в гости. И тут только слепой не заметил бы, что Эухенио чуть-чуть изменился в лице.

— Тебе знаком этот человек, что прошел сейчас рядом?

— Нет. Не знаю я, кто это! – отмахнулся Эухенио.

Во дворце было многолюдно, и потому Эухенио то и дело раздавал рукопожатия. Один из тузов, невероятно раздобревший и оплывший до размеров какого-нибудь Вия, поздоровался с ним и сказал:

— А что же к нам на Старую площадь, в международный отдел не захаживаете? Там у нас для вас столько предложений! Такие идеи являются! Тут, знаете, не один час говорить! Не один час! Есть и совсем запредельные темы.

Эухенио расплылся в блаженной улыбке. Он что-то пролепетал про загруженность работой в испанской компартии и борьбу не на жизнь, а на смерть. Ему доставляло удовольствие, что говорили именно с ним, а не с Балтасаром. Он чувствовал свою значительность и всем своим видом показывал, каких высот достиг.

А собеседник, проникшись всей этой чепухой, блаженно произнес:

— Говорят, опера-то гениальная! Ведь то, что свершил за свою светлую жизнь Владимир Ильич Ленин, то, что свершают миллионы последователей его дела, – это, товарищ Эухенио, не на сто лет даже, это на века и тысячелетия!

— А может быть, даже и на миллионы лет, – завелся Эухенио.

— Через миллион лет у него яйца окаменеют, как у динозавра, – услышал Балтасар за спиной и сразу понял, что это Толик.

— Это ты про кого? – встрепенулся Эухенио.