Книга Изменитель, страница 61 – Олег Шишкин

— Во-первых, эта формулировка неправильная: я отказался от охраны, а не отказался подчиняться. Во-вторых, я боюсь, что передача сообщения пока не удастся. Диверсанты повредили электростанцию, а автономный генератор сломан нерадивым электриком.

— Как-то это все странно, смахивает на саботаж.

— Попрошу выбирать выражения, товарищ Семенов: сейчас ты находишься в моей полной власти.

— Что это значит? – удивился Семенов.

— А то и значит, что если ты решишься отправить в центр сообщение, то тебе будет нужно доложить об этом лично мне, и уже я предложу тебе место, откуда это сообщение будет передано. Мы не демонстрируем врагу наши передвижные передатчики.

— Хорошо. Мне надо это будет сделать уже сейчас.

— Отлично. Пиши текст прямо у меня в кабинете. А шифровать мы будем нашим шифром, известным в Москве. Иначе послание сочтут радиоигрой врага.

Семенов побледнел.

— Я думаю, что пока не стану торопиться.

— Это твое решение, я могу и подождать. А вот центр ждать не захочет. Тебе как срочно это нужно?

Семенов замялся.

— Погоди. Мне надо все обдумать.

1977 год. Москва.

Пятницкая, 25, – улица Карла Маркса, 2

1

Окна кабинета Кике выходили в сторону Кремля. Он любил эту панораму крыш Замоскворечья, которая заканчивалась фасадом Большого Кремлевского дворца, колокольней Ивана Великого и Спасской башней. В осенние облачные дни солнце пробивалось в небесные прорехи, и купола соборов вспыхивали, полыхая огромными свечами. В такие минуты секретарша приносила Кике чай, и он закрывал дверь, пытаясь на минуту отключиться от производственной текучки и гула редакционных коридоров. Замкнувшись в кабинете, он становился совсем другим человеком, нежели тот, что был «знаменем своего коллектива», его «боевым и трудовым горном», образ которого и стерегла пышногрудая секретарша Зося в приемной.

Сам для себя Кике определил: чтобы остаться человеческим существом, нужно хоть на миг быть только зрением и слухом, чистым созерцателем, свободным от любых мыслей. Таким образом он достигал обнуления, иначе сошел бы с ума от бессмысленной политической трескотни, в которую и сам-то мало верил.

И вот, застыв у оконной рамы, он погрузился в созерцание.

С Новокузнецкой доносился гул жизни: у ротонды метро сновали пешеходы. Трамвай, тихо позвякивая, огибал здание редакции, шипящим эхом пробивалась дворницкая метла. Это было одно – житейское время.

А другое ворочалось в самой сердцевине Спасской башни.

И в общем-то, времена эти были разные.

То, что стучало за курантами и поворачивалось вместе с устроенным в часах большим музыкальным барабаном с дырочками, подписанным продавленными буквами «Гимн Александрова», было слишком эпично. Его тянули огромными цепями механизма, и потому оно должно было покрывать страну чарами величия завтрашнего дня, и глас его был поистине утробен, как, впрочем, и торжественен.

А секунды, которые отстукивались каблуками пешеходов, были слишком личными и крохотными, приходились только на одну душу. Точнее сказать, кремлевское было вечным и непрерывным, а новокузнецкое – сиюминутным и грозившим оборваться с любой из этих жизней, что неслись в хаос существования и составляли рой человеческий. Этот рой выплескивался из ротонды станции, скопированной когда-то с римского пантеона, и тогда становилось очевидно: нет мира мертвых и мира живых, а есть только пространство малого времени, перемешивающее все судьбы в одном шейкере до состояния неразличимости, раздавая всем еще при жизни крохотную толику посмертной славы древнего племени, по которому звонят колокола Спасской башни.