Книга Изменитель, страница 5 – Олег Шишкин

— Поверьте мне, а еще лучше зарубите на носу – я живу в полном соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма! И еще, пожалуйста, держитесь от меня подальше! – выпалил раздраженный Толик. – А то, знаете, хотя мои русские гены меня сдерживают, но кавказские подбивают немного вас помять.

Эухенио, кисло улыбаясь, поплелся из бара, а Толик проводил его взглядом, полным презрения.

Только удобно примостившись за барной стойкой, он смог успокоиться. Выпив, Толик принялся раскладывать «Кровавую церемонию» по полкам, разглядев в ней то, чего и быть там не могло. Но Сосновский, хоть и был благодарным слушателем, оборвал Толика, обозвав испанский фильм «сусальной мистикой», сварганенной еще при фашисте Франко. Нашел, что там чрезмерно много крестов, монахов, голых баб и мужиков, ну а напитки из якобы человеческой крови цвета клюквы ему показались откровенной лажей.

Однако, отхлебнув «Кровавой Мери», Сосновский сдул свой критический пафос. Он перестал замечать приятеля и принялся строить глазки смазливой аргентинке, примостившейся за соседним столом. Он стал нахваливать ей Толика и нагло заявил, что у них обоих есть для нее эмоциональный план, который сделает поездку в красную Москву просто незабываемой.

Но аргентинка у Левы не клеилась. А когда Сосновский назвал ее chica, то есть девочка, она строптиво поправила: «Я тебе не чика, а сеньорита». И показала ему средний палец правой руки.

Вот в тот момент Толик почуял тревогу, да так сильно, что у него аж заныло плечо. Он обернулся и заметил глаза, которые смотрели на него из-за стола в дальнем темном углу барного зала. Они жили сами по себе, то мерцая по-кошачьи, то затухая, словно их и нет. Но Толик чуял этот взгляд, даже не оборачиваясь. А Сосновский настырно клеил аргентинку, видимо считая это делом престижа.

Но вдруг Лева оглянулся именно на «кошачьи глаза» и сделал какой-то знак. Ну то есть даже не знак, а легкое движение рукой, которое можно было бы счесть случайностью. Но Толик сказал себе: «Э… что-то здесь не так». Аргентинка на ухаживания не велась, и, тогда бросив гиблое дело, Сосновский обернулся и спросил приятеля:

— А что у тебя-то новенького?

— Новенького? Веду целый цикл передач о советской опере на языке индейцев кечуа. Сегодня пересказывал им душераздирающие либретто опер «Аршин Мал Алан» Узеира Гаджибекова^[12] и «Абесалом и Этери» Захарии Палиашвили^[13]. Говорил, говорил, а сам представлял, как где-то в Андах у жерла вулкана сидят эти пастухи в окружении лохматых лам и слушают мои байки, наблюдая опасное извержение.

— Толь, эти твои индейцы Европе сифилис подарили, – печально произнес Сосновский, – они ведь спали со своим скотом и заразились от него этой дрянью. Вот что принесло нам всем открытие Америки. А мы теперь все это давай расхлебывай…

— Так-то оно так, но ведь эти индейцы – они создали великую культуру… Они ведь такие там пирамиды и города построили… – стал защищать аборигенов Толик и вдруг спросил в лоб: – Скажи мне, Лева, а что за человек сейчас за нами наблюдает?

Сосновский, не поворачиваясь, ответил:

— Да из Шестого управления КГБ, наверное. Сейчас мы с тобой под микроскопом. И все про нас известно. Как будто бы.

Сосновский ухмыльнулся, а Толик демонстративно обернулся на смотревшего: тот продолжал буровить их глазами. Ему явно что-то не нравилось. Но что?