Книга Смерть на Кикладах, страница 83 – Сергей Изуграфов

На перекрестке улицы Экривен^[17] с улицей Мариво было так же мокро, темно и безрадостно, как и во всем остальном квартале.

Утренний дозор на башне Шатле протрубил около часа назад, возвещая начало нового дня.

Темный внушительный силуэт старой романской церкви Сен-Жак-де-ла-Бушери, построенной в честь Святого Иакова на деньги гильдии мясников, был заметен издалека. От этой церкви начинался путь паломников в Испанию, к Сантьяго-де-Компостелла, где хранились мощи святого апостола. Но в промозглой и сырой пустоте весеннего утра, сотканного из запахов сырости, свежеиспеченного хлеба и нечистот, что хозяева окрестных домов, недолго думая, выливали по утрам прямо из окон на улицу, ничуть не заботясь о прохожих, висела какая-то недосказанность, ожидание события, которое вот-вот должно было произойти. Шел тысяча четыреста тринадцатый год от Рождества Христова.

За последние несколько лет, несмотря на усилившиеся налоговые поборы на войну с Англией, чуму, что приходила каждый четвертый год и собирала свою мрачную обильную жатву, суровые холодные зимы и неурожаи, обнищание и разорение парижских ремесленников, – жизнь все равно брала свое.

Все правобережье старого Парижа от моста Менял превратилось в огромный рынок: в Сен-Жан-ан-Грев торговали сеном, в Веннери – овсом, на улице Ферр – галантереей, у причала Сен-Жермен и на Гревской площади – дровами и древесным углём, на улицах Мортельри и Бушери – строительным лесом, на улице Гранд-Бушери – мясом, на улице Мариво – проволокой и гвоздями, на улице Сен-Дени – бакалеей, конской упряжью и лекарствами, у Пьер-о-Ле – молочными продуктами, у парижских ворот – горшками. Ремесленники правого берега производили сукно и текстиль, кожи и башмаки, сундуки и лари.

Здесь же, у церкви Сен-Жак жили писцы – немногочисленное и самое бедное сословие ремесленников. Получив предварительное разрешение от кюре местного прихода, они пристраивали у стен церкви свои крошечные деревянные хибарки, которые с трудом, только-только, вмещали небольшой столик или конторку и их самих, а просители были вынуждены общаться с писцами через окошко, поскольку для клиентов места в такой «конторе» уже не оставалось.

В начале тысяча четыреста тринадцатого года созванные «Генеральные штаты» озвучили королю жалобы на злоупотребления, вымогательства и лихоимства королевских чиновников, но голос Парижа не был услышан. В ремесленных кварталах немедленно вспыхнуло восстание.

В небольшом домике на углу улицы Мариво, что в переводе означало «болотце», поскольку раньше на этом месте и в самом деле было некогда небольшое болото, с глухим деревянным стуком открылись ставни окна на втором этаже, в окно высунулась, сонно зевая, всклокоченная голова женщины средних лет. Через мгновение на улицу выплеснулось содержимое ночного горшка. Женщина только собралась закрыть ставни, как какой-то шум привлек ее внимание, и она замерла, держа в одной руке створку, а в другой – горшок, и прислушалась.

Издалека все явственней слышался шум: он катился валом, постепенно нарастая, от кладбища Невинных Младенцев в сторону площади, на которой находилась церковь Сен-Жак-де-ля-Бушери. Женщина, прищурившись, всмотрелась вдаль. Одинокая мужская фигура, в длинной темной одежде с капюшоном из грубого сукна, опираясь на деревянный посох, медленно пересекала пустую площадь, двигаясь от церкви в сторону перекрестка улицы Мариво с улицей Экривен.