Книга Остров Спящей Женщины, страница 82 – Артуро Перес-Реверте

Он взял трубку и, не набивая ее табаком, принялся посасывать мундштук. Потом уселся в кресло и окинул равнодушным взглядом книгу, лежавшую на столике, – «Замогильные записки» Шатобриана, заложенные в том месте, где открывал ее в последний раз, багажной квитанцией отеля «Виттория» в Сорренто:

Легко быть покорным, терпеливым, любезным, безмятежным, когда ты ничем не дорожишь, когда все наводит на тебя скуку, когда и несчастье, и счастье ты встречаешь обиженным и обидным: «Ну и что?»^[53]

Барон подумал о ней, о Лене. О том, что в эту минуту она прогуливается с испанским моряком, и о том, хорошо ли он сам знает и верно ли угадывает статус своей супруги. Он наблюдал за ней, силой воображения высвечивая те многочисленные темные углы ее жизни, которых становилось все больше, – ее парижское прошлое, ее нынешнее бытие на этом острове, ее эскапады на Сиросе, ее неверное будущее, и при этом сам испытывал диковинное головокружение, опасную и смутную тягу. Нечто похожее на то, как вопреки разуму и здравому смыслу одновременно и влечет, и страшит пропасть.

Барон уже давно понял, что с этим ничего нельзя поделать. Душевные его ресурсы были исчерпаны, а умственные приманки потеряли действенность, причем до такой степени, что Лена откровенно презирала их и провоцировала его не столько по убеждению, сколько от дерзости. Разом открыв для себя – вот ведь парадокс – и безмолвное одобрение мужа, и его извращенное соучастие в этой игре, и стыд, который он испытывал.

Он открыл книгу и попробовал сосредоточиться на чтении, но безуспешно. Едва одолев две страницы, он снова отложил ее, придавил трубкой, уперся затылком в подголовник и закрыл глаза. И стал думать о том, как его жена идет сейчас по острову рядом с этим испанцем. Наверняка молчалива, по обыкновению, потому что произносимые ею слова мало что значили. И никак не помогали разгадать ее. И в самом деле, ни одна из женщин, которых он знавал, не наделена была таким даром молчать, как Лена, а в последние годы он научился обращать главное внимание на не произнесенное ею – слушать то, что скрывали ее слова и что являло ее молчание. И с почти научным интересом изучать этот темный, губительный инстинкт, свойственный женщинам, которые любят или разлюбили.

Когда он открыл глаза, она стояла на пороге библиотеки. И давно ли – барон не знал.

— Как прогулялись? – спросил он непринужденно.

— Хорошо.

— Этот корсар – или как его следует называть? – производит приятное впечатление.

— Да.

— Оказался человек воспитанный… Когда мне говорили про него, я не ожидал такого.

Он задержал на ней взгляд еще на несколько мгновений, рассматривая женщину в дверном проеме, как портрет в раме, – женщину все еще стройную и изящную, несмотря на ущерб, нанесенный неумолимым временем, и одетую более чем небрежно: этот затрапезный стиль она теперь предпочитала всем прочим, ибо, как сама однажды обмолвилась, только вульгарная женщина рабски следует моде. Барон меланхолически припомнил, как она приковывала к себе взгляды сколько-то лет назад, когда входила в ресторан или пересекала вестибюль какого-нибудь отеля – «Даниэли», «Адлона» или «Савоя» – с раскованной естественностью той, кто привык появляться на подиумах, которые предоставлял ей взыскательный мир.